Армагеддон. Тень над Хогвартсом.

Первые месяцы в Хогвартсе превратили Северуса Снейпа из просто «приёмного сына Тома Реддла» в нечто гораздо более страшное и одновременно притягательное — в главную силу школы. В тот, кого боялись и обожали, ненавидели и желали. В короля подземелий, чьё имя шептали по углам, а при появлении замолкали даже самые громкие гриффиндорцы. Школа стала для него сценой. И на этой сцене он играл главную роль. Уже к концу первой недели слизеринцы поняли: у них появился вожак. Не формальный, не назначенный старостами, а настоящий — тот, за кем идут не потому, что надо, а потому, что хочется. Северус не приказывал. Он просто существовал — и этого было достаточно. Его манера держаться, его холодный взгляд, его улыбка, от которой хотелось одновременно бежать и остаться, — всё это создавало вокруг него поле притяжения, в которое попадали все. Он был выше всех первокурсников. Не на голову — но заметно. К одиннадцати годам его рост перевалил за сто шестьдесят, а плечи, расширившиеся за три года тренировок и дикой жизни, делали его похожим на подростка-спринтера. Он не был худым — он был мускулистым. Том настоял на том, чтобы Северус занимался боксом («магическая защита — это хорошо, но тело должно уметь защищать себя само»), и мальчик оказался прирождённым бойцом. Быстрые рефлексы, звериная реакция, умение предугадывать удар — всё это делало его опасным даже без палочки. Северус оказался монстром. Но монстром обаятельным. Он раскрылся здесь полностью — не как послушный пасынок в поместье Реддла, а как тот, кем он был на самом деле: задира, хулиган, главный буллер Хогвартса. Он не просто дразнил — он уничтожал. Словесно, физически, магически. Он находил самые слабые места своих жертв, нажимал на самые больные точки и давил до тех пор, пока жертва не ломалась или не сбегала. Ему было смешно. Ему всегда было смешно, когда кому-то было плохо. В Хогвартсе он мог позволить себе не прятать его. Он задирал всех подряд. Его чувство юмора было чёрным, как перчатка на его руке, и острым, как его клыки. Не только гриффиндорцев — хотя они были любимой мишенью, — но и пуффендуйцев, и когтевранцев, и даже иногда своих, слизеринцев, если те позволяли себе лишнее. Не из жестокости — нет, жестокость его была глубже, темнее, она вылезала в других местах. Здесь же, в коридорах и на уроках, это был спектакль. Шоу. Он доводил людей до бешенства, до слёз, до белых пятен перед глазами — и делал это с улыбкой на губах, с прищуром чёрных глаз, с лёгкостью, которая бесила ещё больше. Кого-то он называл по-дурацки — «лопоух», «колченогий», «книжный червь» (последнее — с особой иронией, потому что сам читал больше всех). Кого-то подкарауливал в коридорах и резким движением выбивал книги из рук, чтобы наблюдать, как бедняга ползает на коленях. Кого-то просто сбивал с ног, проходя мимо — широкие плечи и мощная грудь позволяли. Северус проверял границы: кто прогнётся, кто сломается, кто поднимет голову. Тех, кто поднимал голову, он уважал — и уничтожал с особым удовольствием. Тех, кто прогибался, он презирал и оставлял в покое: сломленные игрушки быстро надоедали. Мародёры — Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Ремус Люпин и Питер Петтигрю — уже успели сформироваться в маленькую, но шумную банду, которая считала себя королями школы. Они не знали, что настоящий король только прибыл. Северус столкнулся с ними в первую же неделю — в коридоре на третьем этаже, где Сириус попытался подставить ему подножку. Северус не упал. Он перешагнул, развернулся и так посмотрел на Блэка, что тот на секунду забыл, как дышать. «Ещё раз, — сказал Северус тихо, — и твоя нога окажется там, куда даже твоя мать не заглядывала». Сириус тогда рассмеялся — нервно, наигранно — но подножку больше не ставил. С того дня между Северусом и Мародёрами началась холодная война. Взгляды в Большом зале, перешёптывания на уроках, стычки в коридорах. Мародёры пытались подловить его, ославить, выставить дураком. Северус каждый раз выходил победителем — не потому, что был хитрее (хотя и это тоже), а потому, что не боялся опускаться ниже пояса. В прямом и переносном смысле. Слизеринцы обожали его. Для них Северус был героем — тем, кто ставил на место других факультетов, кто заставлял Гриффиндор трястись от страха, кто превращал Когтевран в сборище испуганных зайцев, а Пуффендуй — в мишень для шуток. Он делал это ради смеха. Ради того, чтобы его змеи хохотали, хлопали по столам и рассказывали друг другу, как «наш лорд» сегодня уничтожил очередную жертву. И смех этот был лучшей наградой. Но при всей своей хулиганской натуре Северус был самым умным на курсе. Это признавали даже учителя, даже МакГонагалл, которая относилась к нему с холодной настороженностью. Он схватывал всё на лету: зелья, трансфигурацию, чары, даже историю магии — предмет, на котором спали все, включая профессора Биннса. Северус не просто учил — он впитывал. Он читал учебники за неделю до того, как их начинали проходить, и на уроках скучал, глядя в потолок. Слизнорт называл его «вундеркиндом» и приглашал на свои вечеринки для избранных. Северус приходил, пил тыквенный сок, слушал разговоры старых слизеринцев и запоминал каждое слово. Но при этом он был ленив. Отчаянно, по-кошачьи ленив. Он не делал домашние задания до последнего вечера, не готовился к контрольным, пока не оставалось три часа до начала. Он списывал у однокурсников, сдавал работы, написанные на коленке в коридоре, и всё равно получал «Выше ожидаемого» или «Превосходно». Это бесило учителей. Это бесило Мародёров и гриффиндорцев. Это восхищало слизеринцев, которые видели в этом высшую форму аристократизма: «Мы настолько хороши, что нам не нужно стараться». — Вы могли бы быть лучшим учеником за всю историю Хогвартса, мистер Снейп, — сказал ему однажды Флитвик с неподдельной грустью. — Я и так лучший, профессор, — ответил Северус, не открывая глаз. — Просто я не вижу смысла доказывать это каждый день. Флитвик не нашёлся, что ответить. Но когда ему было интересно — он горел. Северус мог просидеть в библиотеке до закрытия, изучая древние рукописи о некромантии. Он находил в запретной секции книги, которые не открывали десятилетиями, и возвращал их с полями, исписанными его мелким, острым почерком. Он экспериментировал с зельями в пустых классах по ночам, создавая формулы, которые потом Мадам Помфри использовала в больничном крыле (не зная авторства). Он тянулся к знаниям, как утопающий к воздуху — потому что знания были единственным, что Том Реддл не мог у него отнять. Они были его. Только его. Он отличался от всех однокурсников не только умом и характером. Северус выглядел старше. Намного старше. В свои одиннадцать он казался тринадцатилетним — высокий, широкоплечий, с мощной грудной клеткой и руками, на которых уже проступали мышцы. Это было не магическое изменение — это был результат того, что Том Реддл, заметив в мальчике агрессивную энергию, нанял ему тренера по боксу. Два года Северус провёл в подвале поместья, разбивая груши в кровь, уворачиваясь от ударов и учась наносить свои. Бокс стал его второй натурой. Он не просто дрался — он мыслил дракой: каждый удар был просчитан, каждый шаг — был частью стратегии. На метле он был лучшим на курсе. Не потому, что любил полёты — они оставляли его равнодушным, — а потому, что не выносил проигрывать. Северус поднял метлу щелчком пальцев — без традиционного «вверх!» — и взлетел. Не оторвался на метр, как остальные. Он взмыл в небо свечой, сделал петлю, переворот, штопор — и приземлился ровно в то же место, даже не взлохматив волосы. Мадам Трюк открыла рот и забыла его закрыть. Слизеринцы взревели от восторга. Гриффиндорцы смотрели с ненавистью и завистью. Кто бы мог подумать, что приёмный сын Тома Реддла, дитя Тьмы, псих с голосами в голове, окажется в воздухе естественнее, чем на земле? Внешность завершала картину. Короткие чёрные волосы, теперь вечно взлохмаченные, треугольные уши, которые он не прятал, — наоборот, слегка оттопыривал, как вызов. Чёрные глаза, в которых иногда, в моменты особенно сильных эмоций, вспыхивали алые искры — наследие отца или что-то более древнее. Клыки, которые при улыбке обнажались ровно настолько, чтобы собеседник почувствовал лёгкий холодок в животе. И эта улыбка — хищная, самодовольная, с прищуром. Улыбка, которая в будущем станет кошмаром для одних и предметом возбуждённых вздохов для других. Северус знал, как она действует. И пользовался этим без зазрения совести. Мародёры боялись его. Они не признавались в этом даже себе, но это было так: когда Снейп входил в комнату, Поттер напрягался, Блэк сжимал кулаки, Петтигрю бледнел, а Люпин — единственный из них, кто хоть что-то соображал — старался не попадаться на глаза. Северус знал это. И наслаждался. Но день, когда всё изменилось окончательно, наступил в середине октября. День, когда произошла первая большая драка.

***

Первая драка с Джеймсом Поттером случилась в Большом зале. За завтраком. При всех. Это не было спонтанностью — Северус готовил эту сцену неделю. Он провоцировал Поттера, и тот велся как заводной. То проходил мимо, громко обсуждая «слизеринских выскочек». То толкал локтем, проходя к столу. То — в тот самый день — бросил в сторону Слизерина заклинание. Слабое, детское, почти безобидное. Но достаточное, чтобы разбить кувшин с тыквенным соком на столе перед Северусом. Северус встал. Не спеша. Промокшая мантия, сок, стекающий на пол — всё это выглядело так, будто он только что пережил покушение. В зале стало тихо. Даже привидения замерли. — Поттер, — сказал Северус громко, на весь зал. — Ты действительно решил опуститься до детских игр? Или ты просто тупой настолько, что не понимаешь, где завтрак, а где дуэль? Джеймс вскочил. Лицо его горело. — Заткнись, Снейп! — Заставь, Поттер! Дальше всё случилось быстро. Джеймс бросился на него — не с палочкой, а с кулаками. Гриффиндорцы любили решать вопросы по-мужски, без магии. Ошибка. Фатальная ошибка. Северус двигался быстрее. Левой рукой он перехватил запястье Поттера, выкрутил его так, что палочка упала на пол, а правой — сжатой в кулак — врезал Джеймсу в челюсть. Удар был боксёрским: короткий, резкий, вложенный всем корпусом. Джеймс отлетел на два шага, споткнулся о скамейку и рухнул на пол, зажимая лицо руками. Из разбитой губы текла кровь. — Ты никто, Поттер, — прошептал он, и клыки блеснули в дюйме от лица Джеймса. — Ты — шум. Ты — пыль. Запомни это. Он отпустил его. Джеймс рухнул на пол. В зале стояла мёртвая тишина... А потом он взорвался. Гриффиндорцы закричали, повскакивали с мест. Слизеринцы засвистели и зааплодировали. Кто-то из старшекурсников уже выхватывал палочки, готовясь вступиться за «своего». Пуффендуйцы и когтевранцы просто смотрели, разинув рты. Сириус бросился на Северуса — но Северус, не глядя, отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и Блэк, споткнувшись о ту же злополучную скамейку, растянулся рядом с другом. Питер Петтигрю, который попытался было закричать что-то героическое, просто закрыл лицо руками и сел на пол. Ремус Люпин стоял в стороне и смотрел на Северуса с выражением, которое трудно было прочитать: страх пополам с уважением. — А ну прекратить! — голос профессора МакГонагалл перекрыл шум. Она уже спустилась с учительского возвышения и быстрым шагом направлялась к месту побоища. За ней спешил Гораций Слизнорт, декан Слизерина, красный от возмущения. — Снейп! Поттер! Блэк! Немедленно ко мне в кабинет! Северус, не торопясь, поправил мантию, поднял с пола палочку Джеймса (и зачем-то положил её в карман — просто так, для удовольствия) и пошёл за МакГонагалл, сохраняя на лице выражение полной невинности. Джеймс и Сириус поднялись с пола — потрёпанные, злые, униженные — и поплелись следом.

***

Кабинет МакГонагалл был строгим, как и его хозяйка. Четыре стула. Длинный стол. Портреты бывших директоров на стенах, которые не скрывали любопытства. МакГонагалл села во главе, Слизнорт — рядом. Напротив них, на трёх стульях, разместились Северус, Джеймс и Сириус. Джеймс прижимал к разбитой губе платок, Сириус потирал ушибленное колено, Северус сидел ровно, сложив руки на коленях, и смотрел на профессоров честными глазами. — Кто начал? — спросила МакГонагалл. — Он! — Джеймс ткнул пальцем в Северуса. — Он ударил меня без предупреждения! — Снейп? — МакГонагалл перевела взгляд на Северуса. Тот вздохнул — тяжело, с сожалением, как будто ему было больно говорить правду. — Профессор, — начал он мягко, — я сидел, завтракал. Мистер Поттер подошёл ко мне сзади и начал оскорблять моего отца. Говорил, что он убийца. Что я вырасту таким же. Что у меня на руках кровь магглов. Я попросил его остановиться. Он не остановился. Тогда я попросил его извиниться. Вместо этого он выхватил палочку. Я защищался. — Врёт! — взвизгнул Сириус. — Джеймс вообще такого не говорил и даже не достал палочку! — Тогда где палочка мистера Поттера сейчас? — спросил Слизнорт. Северус с готовностью вытащил из кармана палочку Джеймса и положил на стол. — Я подобрал её, чтобы никто не наступил. Она выпала у него из руки, когда он замахнулся. МакГонагалл взяла палочку, внимательно осмотрела. Потом посмотрела на Джеймса. Тот был красным, как его галстук, и не мог вымолвить ни слова от злости. — Поттер, — сказала МакГонагалл холодно. — Вы подтверждаете, что оскорбляли отца мистера Снейпа? Джеймс открыл рот, закрыл. Потом, посмотрев на деканшу честными глазами, выдавил: — Нет, я вообще такого не говорил! Клянусь! — Достаточно. — МакГонагалл подняла руку. — Вы, мистер Поттер, спровоцировали драку. И этого вполне достаточно. Мистер Снейп защищался. Вопросов больше нет. — Но он ударил меня! Посмотрите на моё лицо! — Джеймс указал на разбитую губу. — Вы живы, мистер Поттер, — отрезала МакГонагалл. — Если бы мистер Снейп хотел вас убить, он бы это сделал. Я полагаю, он проявил похвальную сдержанность. Слизнорт кивнул, хотя на самом деле ему было не по себе — он видел, как Северус ударил, и знал, что это была не самозащита, а чистая агрессия. Но Поттер был гриффиндорцем, а Снейп — его слизеринцем. И Слизнорт умел выбирать сторону. — Минус пятьдесят очков с Гриффиндора, — объявила МакГонагалл. — Мистер Поттер и мистер Блэк — отработка с Филчем на две недели. Мистер Снейп, минус десять очков со Слизерина — и вы свободны. Северус встал, поклонился профессорам с изяществом придворного и вышел из кабинета, чувствуя спиной ненавидящие взгляды Джеймса и Сириуса. Они вышли из кабинета одновременно — Джеймс, понурый, сжимающий окровавленный платок, и Северус, сияющий, как новенький галеон. Победа была сладкой. Не просто победа — уничтожение. Он не только избил Поттера при всём зале, не только заставил учителей поверить в свою ложь, но и выставил его идиотом. Беззащитным, униженным, битым идиотом. — Поттер, — окликнул Северус, когда они отошли на достаточное расстояние. Джеймс обернулся. В коридоре уже собирались зеваки — ученики, которые слышали о драке и ждали продолжения. Северус подождал, пока соберётся побольше народу, и заговорил громко на весь коридор, так что звенели стёкла в портретах: — Смотрите все! Смотрите на великого Джеймса Поттера! Очкарик, который не может защитить себя без своей палочки! Очкарик, который получил от слизеринца в челюсть и побежал жаловаться профессору МакГонагалл! Очкарик, который… Он рассмеялся — громко, хищно, с привкусом крови. Смех его разносился по коридору, подхватываемый слизеринцами, превращаясь в какофонию издевательств. — …уходит! Да-да, смотрите, как он уходит! Поджав хвост, как побитая дворняга! Вот вам ваш гриффиндорский герой, школа! Запомните это лицо — потому что в следующий раз, когда он полезет ко мне, ему понадобится не мадам Помфри, а кладбище! Джеймс побелел. Сириус, который стоял в толпе, рванулся вперёд, но Римус схватил его за руку. Питер просто плакал в углу. — Слышал, Поттер? — Северус прислонился спиной к стене, сложил руки на груди и улыбнулся. Улыбка была хищной, самодовольной, клыки блеснули в полумраке. — Минус пятьдесят. А я всего минус десять. Счёт 50:10 в мою пользу. Как тебе такой разгром? — Ты… ты подонок, — прошипел Джеймс, зажимая нос. Кровь всё ещё текла. — Ты специально спровоцировал меня. — Спровоцировал? — Северус изогнул бровь. — Я? Ты подошёл ко мне, Поттер. Ты начал этот разговор. Ты ударил первым. И ты проиграл. — Он сделал шаг вперёд, и Джеймс непроизвольно отступил. — Ещё раз подойдёшь ко мне с кулаками — я сломаю тебе не только нос. И тогда МакГонагалл не сможет ничего доказать. Потому что свидетели будут молчать. Они всегда молчат, когда боятся. — Заткнись, Снейп! — крикнул Сириус, хватаясь за палочку. — А что, Блэк? — Северус шагнул к нему, и Сириус, к своему стыду, отступил. — Что ты сделаешь? Назовёшь меня грязнокровкой? Поздно, меня уже так называли. Ударишь? Попробуй. Только помни: Поттер уже попробовал. И посмотри, что с ним стало. Он обвёл всех четверых взглядом — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у даже у храброго Сириуса пробежали мурашки по спине. — Мародёры, — сказал Северус, растягивая слово. — Короли школы? Охотники за тёмными искусствами? Да вы просто стайка щенков, которые лают на цепного пса. А цепной пес, дети мои, спущен с цепи. Он рассмеялся — и в этом смехе было всё: насмешка, превосходство, торжество. Мародёры попятились. Даже Джеймс, даже Сириус — они не выдержали этого смеха, этого взгляда чёрных глаз, в которых иногда вспыхивали алые искры. — Северус, хватит, — сказал кто-то из старшекурсников, но Северус не слушал. Он сделал шаг к Джеймсу, навис над ним — выше, шире, страшнее. Хищная ухмылка, которая в будущем станет кошмаром всех студентов и предметом возбуждения для студенток, застыла на его лице. Клыки блеснули. Глаза горели чёрным огнём. — Беги, Поттер, — прошептал он. — Беги, пока я добрый. Джеймс побежал. Не гордо, не с достоинством — просто побежал, спотыкаясь, натыкаясь на стены, роняя очки. Сириус и Ремус бросились за ним. Питер ковылял сзади. Коридор взорвался хохотом. Слизеринцы падали на пол, держась за животы. Даже некоторые когтевранцы улыбались. Пуффендуйцы просто стояли с круглыми глазами. Северус стоял в центре коридора. Он стоял, прислонившись к стене, и улыбался. Улыбка эта была хищной, острой, как бритва. И те студенты, которые видели её в тот день, запомнили её навсегда. И предметом тайных возбуждённых вздохов тех, кто понимал, что за этой улыбкой скрывается нечто большее, чем просто жестокость. Он был прекрасен в этот момент — опасный, победительный, неуязвимый. В груди его разливалось тепло, которое он не мог объяснить иначе, как счастье. Чистое, звериное счастье победителя. Потому что эта улыбка станет кошмаром всех, кто посмеет встать у Северуса Снейпа на пути. Северус поправил мантию, сунул руки в карманы и пошёл в подземелья. Завтрак был испорчен, но день — удался.

***

День клонился к закату. Северус только что закончил трансфигурацию и шёл по коридору в компании своих слизеринцев, которые теперь постоянно вились вокруг него, как свита вокруг короля. Они обсуждали недавнюю стычку с мародёрами, перебрасывались шутками и смеялись — громко, вызывающе, так, что эхо разносилось по каменным сводам. Северус чувствовал себя на коне. День удался. И в этот момент из бокового прохода выскользнула тень. Рыжая, тонкая, почти незаметная в полумраке. — Северус. Можно тебя на минуту? Он замер. Лили стояла перед ним, закутанная в школьную мантию, с раскрасневшимися от быстрой ходьбы щеками. Глаза её — зелёные, яркие, как весенняя листва — смотрели на него в упор. Ни страха, ни вызова. Только решимость. Свита за его спиной зашепталась. Слизеринки презрительно скривили губы: гриффиндорка. Один из слизеринцев хмыкнул и открыл было рот, чтобы отпустить колкость, но Северус жестом остановил их. — Ждите здесь, — сказал он коротко. — Снейп, — начал было один из них, — но она же с Поттером… — Я сказал — ждите. Слизеринцы переглянулись, но не посмели спорить. Северус бросил на Лили короткий взгляд — холодный, как сквозняк в подземельях — и кивнул в сторону пустого класса. — Пошли. Быстро. Он закрыл за собой дверь — тяжёлую, дубовую, с потускневшей латунной ручкой. В классе пахло пылью и старыми пергаментами, меловые доски давно не мыли, парты стояли в странном, хаотичном порядке. Лили встала у окна, сложив руки на груди. Северус остался у двери, скрестив руки в свою очередь. Расстояние между ними было не больше трёх шагов — и целая пропасть. — Что тебе нужно, Эванс? — спросил он. Голос звучал ровно, но внутри что-то ёкнуло. Он не любил разговоров с глазу на глаз. Особенно с ней. — Ты знаешь, что, — ответила Лили. Она смотрела на него без страха, и это бесило его больше, чем если бы она дрожала. — Я всё видела, Северус. В Большом зале. Я видела, как ты ударил Джеймса. Как он упал. Как потом ты стоял и улыбался, пока твои… — она запнулась, подбирая слово, — …друзья скандировали твоё имя. — И? — Северус усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Ты пришла читать мне нотации? Думаешь, ты первая? — Джеймс и Сириус рассказали мне, что было на допросе. Как ты наврал профессору МакГонагалл и профессору Слизнорту. Как выставил их виноватыми. — Лили сделала шаг вперёд. — Я хочу услышать твою версию. Северус молчал. Он смотрел на неё — на эти зелёные глаза, на рыжие волосы, выбившиеся из косы, на эту дурацкую прямоту, которая была в ней с первой минуты их знакомства. И внутри него боролись два желания: рассказать ей правду и послать её ко всем чертям. Правда была простой: да, он ударил первым. Да, он наврал. Да, ему было плевать на Джеймса Поттера и на то, что о нём подумают. Но сказать это Лили значило потерять ту маленькую, глупую надежду, которая теплилась где-то под рёбрами. А послать её… он не мог. Не потому, что боялся. А потому, что это была Лили. — А если Поттер всё тебе рассказал, — сказал он наконец, — зачем ты у меня спрашиваешь? И вообще, Эванс, какое тебе дело до мальчишеских драк? Ты теперь их мамочка? Лили вспыхнула. Глаза её сверкнули гневом — красивым, чистым, без примеси страха. — Какое мне дело? — переспросила она, повысив голос. — Ты убить его мог, Северус! Ты весишь вдвое больше него, ты занимаешься боксом, ты… — она запнулась, подбирая слова, но гнев нёс её дальше. — Ты ведёшь себя как хулиган! Как задира! Как… как тот, кого все боятся, но никто не уважает! Ты думаешь, это круто — избивать людей при всём зале? Унижать их? Врать учителям? Северус закатил глаза. Ему было не смешно. Ему было тошно. Потому что она была права. И он это знал. Но признать это означало разрушить всё, что он построил за эти месяцы. Короля Змей. Главного буллера. Того, кто бьёт первым и не задаёт вопросов. Он прислонился спиной к двери, сложил руки за головой и начал свистеть. Какую-то мелодию — ту, что услышал вчера по магическому радио, лёгкую, беспечную, совершенно не идущую к этому моменту. Он смотрел в потолок, рассматривал трещины в штукатурке, свои ногти — обкусанные под корень, как он делал всегда, когда нервничал. Всё, что угодно, только не её глаза. — Северус! — Лили топнула ногой. — Ты меня слушаешь?! — М-м-м, — промычал он, не переставая свистеть. — Абсолютно. — Ты ведёшь себя как ребёнок! — Я и есть ребёнок, — сказал он, разглядывая большой палец. — Нам по одиннадцать, Эванс. Или ты забыла? Она продолжала говорить. О том, что нельзя врать учителям. Что нельзя бить безоружного. Что Джеймс, конечно, идиот, но он не заслужил быть униженным на глазах у всей школы. Что Северус становится тем, кого все боятся, а не тем, кого любят. Слова лились рекой, горячей, искренней, бесполезной. Северус не слушал. Точнее, слушал, но делал вид, что нет. Он свистел громче. Разглядывал потолок. Ковырял ногтем трещину в стене. Он делал всё, только бы не встречаться с ней глазами, потому что знал: один взгляд в эти зелёные глубины — и он сдастся. И скажет правду. И, может быть, даже попросит прощения. А этого он позволить себе не мог. Лили говорила. И говорила. Северусу казалось, что прошла вечность. Ад. Настоящий ад из правильных слов и зелёных глаз, который он терпел только потому, что это была она. Любая другая на её месте получила бы такое «Империо», что до сих пор вспоминала бы. Но Лили… Лили была исключением. И он ненавидел себя за это. В какой-то момент дверь, на которую он опирался спиной, распахнулась — и Северус, не удержав равновесия, едва не рухнул на пол. В проёме стоял Мальсибер. Один из его свиты, его однокурсник. Здоровенный парень с квадратной челюстью и вечно взлохмаченными волосами. Он посмотрел на Северуса, потом на Лили, потом снова на Северуса — и ухмыльнулся. — Северус, — сказал он, — а что ты тут делаешь? Речь какой-то гриффиндорки слушаешь? Про Поттера? Лили замолчала на полуслове, вспыхнув до корней волос. — Лучше пошли смотреть, как старшие змеи тренируются перед матчем с Когтевраном? — продолжил Мальсибер, игнорируя её. — Капитан сказал, что сегодня особенная тактика. Жалко пропустить. Северус выдохнул. Так, чтобы никто не заметил. И улыбнулся — облегчённо, радостно, почти искренне. — А правда, — сказал он, хлопнув себя ладонью по лбу. — Что это я тут делаю столько времени? Он отлепился от двери, поправил мантию и, даже не взглянув на Лили, двинулся к выходу. На пороге обернулся — не на неё, а на Мальсибера. — Бежим, а то без нас начнут. Они вышли в коридор — и рассмеялись. Громко, по-мальчишески, с той беззаботной жестокостью, которая бывает только в одиннадцать лет. Слизеринцы, ждавшие в коридоре, подхватили смех. Они не знали, над чем смеяться, но король смеялся, — и они смеялись вместе с ним. Лили осталась в классе одна. Она смотрела на закрывшуюся дверь, и в груди у неё клокотала обида. Она пришла спасать его. Тянуть руку. Говорить правду, которую никто другой не сказал бы. А он свистел, смотрел в потолок и грыз ногти. А потом просто встал и ушёл. Даже не попрощался. Она ударила кулаком по парте — и тут же зашипела от боли. В классе пахло пылью и одиночеством. — Идиот, — прошептала она в пустоту. — Самый большой идиот, которого я знаю. Но внутри, там, где она не призналась бы себе даже под страхом смерти, теплилась маленькая, глупая надежда: что однажды он всё-таки посмотрит ей в глаза. И скажет правду. И перестанет притворяться тем, кем не является. А Северус тем временем бежал по коридору в компании своих змей, и смех его был громче чем требовалось. Он чувствовал спиной её взгляд — даже сквозь закрытую дверь, даже через каменные стены. И знал, что только что упустил что-то важное. Что-то, что нельзя вернуть. Но он отогнал эту мысль. Король не имеет права на сожаления. Король идёт вперёд. А там — тренировка, квиддич, битвы, власть. И никаких зелёных глаз, которые смотрят прямо в душу. — Снейп! Снейп! Снейп! — скандировали слизеринцы, и он подхватил этот ритм, сделал его своим пульсом, своей броней.

***

Они выбежали из замка втроём — Северус, Мальсибер и двое слизеринцев помладше, которых Северус даже не удосужился запомнить по имени. Холод ударил в лицо, как мокрая тряпка. Не тот обычный октябрьский холод, который бывает в Шотландии, а другой — липкий, тяжёлый, пропитанный чем-то нездоровым. Небо над полем для квиддича было неестественного, больного цвета — желтовато-серого, как старая простыня, которую стирали в ядерной воде. Солнце не светило. Солнца не было уже три года, по-настоящему. Вместо него в небе висело бледное, размытое пятно, которое давало свет, но не давало тепла. Ядерная зима накрыла Европу плотным одеялом радиоактивных облаков, и даже магия не могла полностью разогнать эту пелену. Даже здесь, в замке, защищённом древнейшей магией, воздух был холоднее обычного, а снег — если он выпадал — имел странный желтоватый оттенок, как будто сами облака были больны. Преподаватели говорили, что это пройдёт. Что через несколько лет радиационный фон упадёт, небо прояснится, и солнце снова станет золотым. Северус не верил. Он слишком хорошо помнил пустоши, чёрную землю и стеклянную гладь там, где когда-то были поля. Небо над Хогвартсом было красивым в своей болезни — багровые закаты, лиловые сумерки, звёзды, которые казались слишком яркими на фоне вечной дымки. Но это была красота смерти. И Северус, сам того не желая, чувствовал в ней родство. Хогвартс держался. Древние защитные чары, наложенные основателями, фильтровали воздух, очищали воду, не давали радиации просочиться в стены. Но за пределами замка мир был болен. Трава на поле для квиддича росла серой, с синеватым отливом. Деревья вокруг стояли голые, даже не думающие выпускать листву — они давно умерли, но упрямо продолжали торчать из земли, как скелеты. Озеро, в котором когда-то плескались русалки и гигантские кальмары, покрылось тонкой коркой странного налёта — по ночам он светился слабым зелёным свечением. Русалки ушли глубже, на самое дно. Кальмар болел. Замок молчал. Северус остановился на краю поля, зажмурился на секунду, вдыхая холодный, спёртый воздух. Ему нравилась эта погода. Она напоминала дом. Тот самый — на холме над стеклянной пустыней, где земля дышала радиоактивным паром, а по ночам небо полыхало фиолетовыми сполохами. Многие дети боялись этого неба. Северус в нём родился. Заново. — Снейп! — окликнул его Мальсибер. — Ты идёшь? — Да, да, — Северус открыл глаза и двинулся вперёд, на трибуны, где уже собралась толпа слизеринцев. Сегодня, впрочем, небо было просто серым. Тяжёлым, свинцовым, низким — как потолок, который вот-вот рухнет. Но на квиддичном поле было жарко. Первокурсники стояли у кромки поля, вжавшись в ограждение, и смотрели с раскрытыми ртами. Для большинства из них это было первое в жизни зрелище такого масштаба. Северус стоял в центре своей свиты — как всегда, на полшага впереди, как и подобает королю. Руки в чёрных перчатках были скрещены на груди, на лице — снисходительная улыбка. Тренировка была в разгаре. Старшекурсники носились на мётлах над полем, оставляя за собой серебристые хвосты магических следов, кричали друг на друга, сшибались плечами, ловили снитч — словом, делали всё, чтобы доказать, что они лучшие... Капитан команды гонял игроков, заставляя их отрабатывать развороты, пике, передачи квоффла. Снитч мелькал золотой искрой где-то на периферии зрения, почти неуловимый, дразнящий. Первокурсники сидели на верхних рядах, вытянув шеи. Северус устроился в центре, обложенный своей свитой, как подушками. Девчонки тут же подсунули ему тёплый плед — он отбросил его, не глядя. Ему не нужны были пледы. Его кровь была горячей, слишком горячей для такой погоды. — Смотрите, смотрите! — воскликнул какой-то первокурсник, показывая пальцем в небо. — Разворот на сто восемьдесят! Вот это круто! Северус фыркнул. — Круто? — переспросил он, и голос его прозвучал громче, чем требовалось. — Это не круто, это детский сад. Я бы сделал этот разворот в два раза быстрее. И добавил бы мёртвую петлю. А потом — пике с уклоном в семьдесят градусов. И только после этого — разворот. Слизеринцы вокруг закивали. Кто-то восхищённо вздохнул. Одна из слизеринок прижала руки к груди: — А ты так умеешь, Северус? — Конечно, умею. — Северус откинулся назад, положив ноги на спинку впереди стоящего кресла. — Я вообще всё умею. Просто не хочу сейчас показывать. Пусть эти… — он кивнул на старшекурсников, — …потешатся. Он продолжал комментировать: этот слишком медленно входит в вираж, тот неправильно держит метлу, третий вообще не видит снитч, хотя тот у него перед носом. Свита слушала, разинув рты, и кивала каждому слову. Северус чувствовал их внимание, их обожание — и оно грело лучше любого пледа. Но сегодня что-то было не так. Сегодня даже восхищённые взгляды не могли прогнать тупую, ноющую пустоту, которая засела где-то под рёбрами после разговора в пустом классе. Он говорил, хвастался, сыпал техническими терминами, которые вычитал в книгах по квиддичу (и которые на самом деле мало что значили), но делал это на автопилоте. Мысли были далеко. Мысли были там — в классе с пыльными партами, где пахло старыми пергаментами и где стояла она. Лили. С тёмно-рыжими волосами и зелёными глазами. С её дурацкой прямотой и дурацкой заботой. «Ты ведёшь себя как хулиган», — сказала она. «Как задира. Как тот, кого все боятся, но никто не уважает». Северус сжал зубы. Он не хотел об этом думать. Не сейчас. Он хотел смотреть на мётлы, смеяться над неуклюжими старшекурсниками, чувствовать себя королём. Но перед глазами всё равно стояла она — красная от гнева, с горящими глазами, и голос её звенел в ушах, перекрывая свист ветра и крики игроков. Ойген Мальсибер, сидевший справа от Северуса, заметил странность не сразу. Сначала он просто смотрел на поле, изредка перебрасываясь репликами с соседями. Но потом бросил взгляд на юного лорда — и нахмурился. Северус сидел, уставившись в одну точку, и его глаза — обычно живые, насмешливые, полные огня — сейчас были пустыми. Как у человека, который видит что-то другое, не то, что перед ним. — Снейп, — позвал Мальсибер тихо, чтобы не привлекать внимания. Северус не ответил. — Снейп? — громче. — А? — Северус вздрогнул и повернул голову. — Что? — Ты какой-то странный сегодня, — сказал Мальсибер, понижая голос. — С того момента, как вышел из того класса. Что-то случилось? Северус смотрел на него несколько секунд. Квадратная челюсть, взлохмаченные волосы, участливые глаза. Хороший парень. Верный. Глуповатый, но верный. Северус вдруг захотелось рассказать ему всё. Про Лили. Про зелёные глаза. Про то, как он свистел, чтобы не слушать, и как грыз ногти, чтобы не смотреть на неё. Про то, что внутри у него всё перевернулось, а он притворялся, что ничего не происходит. Но он не мог. Король не жалуется. Король не показывает слабость. — Ничего, — ответил он, отворачиваясь к полю. — Всё нормально. — Не похоже, — настаивал Мальсибер. — Ты с какой-то гриффиндоркой говорил? Она тебя расстроила? Хочешь, мы ей устроим? Ночью, когда она спать будет, подкинем в постель что-нибудь… скользкое? Северус усмехнулся — на автомате, без радости. — Не надо, — сказал он. — Она не стоит. Это было ложью, и они оба это знали. Но Мальсибер не стал спорить. Он кивнул и отвернулся, оставив Северуса наедине с его мыслями. А мысли были о ней. О Лили, которая стояла у окна в пустом классе и смотрела на него в упор. О Лили, которая не боялась его. О Лили, которая пришла не жаловаться и не угрожать, а… спасать? Вытаскивать? Говорить правду? Северус не знал, как это назвать. Но он знал, что никто другой в школе не сделал бы для него ничего подобного. Он снова посмотрел на поле, но не видел ни мётел, ни игроков. Перед глазами стояла рыжая голова и зелёные глаза, которые смотрели на него без страха, без подобострастия, без той холёной пустоты, которую он привык видеть в глазах своих подданных. Она смотрела на него как на человека. И это было самое страшное. Потому что человеком он себя не чувствовал уже давно. — Северус, ты пропустил гол! — воскликнула слизеринка. — Какой гол? — переспросил он рассеянно. — Седьмой курс забил! Ты не видел? — Видел, конечно, — соврал он. — Просто думал, что это слишком легко, чтобы комментировать. Слизеринцы засмеялись. Северус улыбнулся своей королевской улыбкой — той самой, хищной и надменной — и продолжил смотреть в никуда. Ветер с полей нёс запах радиоактивной пыли. Небо цвета старой простыни нависало над замком, как крышка гроба. Где-то в этом небе, за слоем мёртвых облаков, когда-то были звёзды. Северус не помнил их. Он родился в ядерную эпоху, когда небо перестало быть небом и превратилось в экран, на котором транслировали конец света. Он сжал кулаки — перчатки натянулись на костяшках, но, как всегда, не сдвинулись. И подумал: «Лили бы понравилось это небо? Или она бы испугалась?» Он не знал ответа. И это было хуже всего. — Идиотка, — прошептал он, обращаясь к невидимой Лили. — Зачем ты вообще ко мне пришла? Зачем тебе это? Ответа не было. Только ветер, пахнущий радиацией, и крики старшекурсников, которые носились на мётлах, не зная, что их король только что проиграл битву, о которой они даже не догадываются.

***

Ночь укутала подземелья Слизерина в свою тяжёлую, бархатную тишину. В спальне первокурсников царил храп — разноголосый, нестройный, какофонический. Эйвери всхрапывал так, будто пилил дрова. Мальсибер, растянувшийся на кровати по диагонали, издавал низкие, гортанные звуки, похожие на ворчание старого тролля. Кто-то из соседей скрипел зубами во сне, кто-то бормотал что-то нечленораздельное, кто-то затихал на несколько секунд, чтобы потом выдать особенно громкую руладу. Северус лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где зелёный свет от ламп за окнами рисовал причудливые тени — водоросли, рыбьи силуэты, иногда — скользящие тени русалок, которые проплывали слишком близко к спальне. Он не спал. Он не мог спать. Перед глазами всё ещё стояла она. Лили. Не в профиль, не вполоборота — анфас с горящими глазами, с растрёпанными рыжими волосами, с этим дурацким выражением лица, когда она говорила ему правду, а он свистел, смотрел в потолок и грыз ногти, чтобы не встречаться с ней взглядом. — Ты ведёшь себя как хулиган, — сказала она. — Как задира. — Как тот, кого все боятся, но никто не уважает. Северус перевернулся на бок, натянув одеяло до подбородка. В груди было тепло и больно одновременно — так бывает, когда проглотишь слишком горячий чай, а он течёт по пищеводу, обжигая всё внутри. Он не знал, как называется это чувство. Он никогда раньше его не испытывал. Голоса в голове молчали. Воображаемые друзья не появлялись. Только она. Только её лицо, её голос, её зелёные глаза. «Что со мной не так?» — подумал он. — «Почему я не могу перестать думать о какой-то маглорожденной гриффиндорке, которая учит меня жить?» Он вспомнил, как она топнула ногой. Как вспыхнула, когда он закатил глаза. Как ударила кулаком по парте — он услышал этот звук уже в коридоре, когда они с Мальсибером убегали. И как его внутренности скрутило в тугой узел, потому что ему захотелось вернуться, открыть дверь и сказать: «Ты права. Я вру. Я ударил первым. Я наврал учителям. Я притворяюсь тем, кем не являюсь. Прости». Но он не вернулся. И не сказал. Потому что король не извиняется. Потому что слабость — это смерть. Потому что, если он позволит себе быть уязвимым хотя бы на секунду, весь его трон, вся его власть, весь этот карточный домик, который он строил месяцами, рухнет. А он не мог позволить себе рухнуть. Не сейчас. Не перед ними. Не перед ней. Но ночью, в темноте, под храп своей свиты, он мог позволить себе думать о ней. Только думать. Без свидетелей. Без масок. Без королевской улыбки. Он закрыл глаза и представил, что они не в Хогвартсе. Не на разных факультетах. Не по разные стороны баррикад. Что он просто мальчик, а она просто девочка, и они разговаривают о совах и о том, какое сегодня небо. И ей всё равно, кто его отец. И ему всё равно, кто её родители. — У тебя красивые волосы, — сказала она тогда, на Косой аллее. — Чёрные, как ночь. Я такие люблю. Северус улыбнулся, раскрасневшись в подушку. Первая улыбка за сегодняшний вечер — настоящая, не королевская, не хищная, а просто человеческая. Такая, которую никто никогда не видел. И, наверное, не увидит. Он знал, что это глупо. Что она никогда не будет с ним. Что он — Дитя Тьмы, приёмный сын Тома Реддла, главный буллер Хогвартса, будущий кошмар магического мира. А она — Лили Эванс, маглорожденная, гриффиндорка, лучшая подружка Джеймса Поттера, который, чего доброго, ещё и женится на ней когда-нибудь. У них нет будущего. У них нет даже настоящего — только украденные разговоры в пустых классах и взгляды через весь Большой зал. Но сердцу было плевать на логику. Сердцу было плевать на факультеты, на чистоту крови, на приказы Тома и на то, что скажут слизеринцы. Сердце хотело одного: чтобы она снова посмотрела на него. Не с гневом, не с разочарованием, а так, как тогда, на Косой аллее — с тёплым, простым любопытством. Без страха. Без жалости. Просто увидела его. — До встречи в школе, Северус, — сказала она. Он так и не ответил. Но теперь, лёжа в темноте под храп своих подданных, он прошептал в подушку: — До встречи, Лили. Глаза закрылись. Сон пришёл не сразу — его прогнала пульсирующая где-то под рёбрами боль, которую врачи называют «первой любовью», а поэты — «самой сладкой мукой на свете». Северус не знал ни тех, ни других названий. Он знал только, что внутри него поселилось что-то новое — тёплое, живое, пугающее. И что с этим нужно что-то делать. Но что — он не имел ни малейшего понятия. За окнами спальни, в чёрной воде озера проплыла русалка — бледная, серебристая, с длинными волосами, похожими на водоросли. Она на миг замерла, глядя на спящих мальчиков, потом качнула хвостом и исчезла в глубине.