Мамочка всея Вонголы

В тот пасмурный день «материнское» чутье Тсуны с самого утра не давало ему покоя. Значит, с неким удовлетворением подумал Тсуна, скоро появится новый малыш, о котором нужно позаботиться. Проведя день в школе как обычно (а именно: пришив пять пуговичек к пиджачкам прибежавших к нему младшеклассников; обработав с десяток ссадин; обязательно проверив Кё-куна — один из его старшеньких малышей так любит посражаться с другими, что ранки и немного неряшливая одежда не заканчиваются никогда! — и налепив на него множество пластырей с птицами, поправив всю одежду и покормив его рулетиками из говядины и фруктовым салатом; покормив и укутав в теплый пледик Хаято, Такеши и Кёко — на улице было довольно холодно; подбодрив и поиграв в бейсбол с Такеши — пусть Тсуна споткнулся раз пятьдесят, но его ребенок так радовался, что материнское сердце разрывалось от счастья) Тсуна был готов возвращаться домой. По пути к выходу из школы поглаживая поочередно прижимавшихся к нему то Кею, то Хаято, Тсуна думал, что же ему приготовить для деток: суши или кацудон. Позади семенили радостно спорящие о чем-то Рёхей и Такеши. Однако, когда у ворот школы, появился маленький мальчик с огромной книгой в руках, судьба его была решена ещё до того, как он успел представиться, а Тсуна понял, что планы все же придётся менять. Интуиция звала его помочь этому ребенку (и усыновить его) Тсуна оглядел мальчика внимательно, особенно задержавшись на мокрых от слез щечках, обречённости в распахнутых по-совиному глазках, худому, тщедушному тельцу, мятой и грязной одежде и ссадинах на пальцах. Он понял, что здесь нужно действовать предельно нежно. — Привет. — шикнув и прогнав чуть подальше расшумевшихся Хаято и Такеши, шепнул Тсуна, медленно подходя к малышу. Тот напрягся и немножко задрожал. — Я… я не хотел мешать. — Ты не мешаешь, — сразу ответил Тсуна. — Как тебя зовут? — Я Фуута де ла Стелла– произнес малыш, глядя так, словно ожидая узнавания. Тсуна довольно улыбнулся и решил закрепить успех в налаживании контакта с малышом. — Какое красивое имя. А малыша с таким красивым именем нужно очень вкусно покормить. — движением фокусника он вытащил булочку и пластырь с рыжим котиком. Он протянул их Фууте. — Хочешь сходить ко мне в гости, маленький совенок? Там мы вкусно покушаем, а добрый рыжий котик будет охранять твои ранки. Мальчик несмело взглянул на него. — Савада Тсунаеши — первый в мире по заботе и материнской любви. Также он номер один по невозможности отказать в помощи ребенку. — проговорил каким-то отрешенным голосом он. Фуута машинально прижал книгу крепче, но Тсуна терпеливо улыбнулся (милая странность у милого ребенка-совёнка — ну и какая разница. Мамочки принимают деток любыми). — Но за мной… — малыш осекся. — Ты в безопасности здесь, маленький совенок, обещаю. Мамочка обо всем позаботиться. — Тсуна протянул руку и Фуута несмело сжал ее. Малыш всхлипнул. — Я не хочу, чтобы кто-то из-за меня пострадал! Тсуна подхватил начинающего плакать ребёнка на руки и крепко прижал к себе. Тогда Фуута разразился громким несчастным плачем, и рассказал свою историю: как случайно раскрылись его способности составлять рейтинги, как из-за этого его постоянно забирали в разные мафиозные семьи, а все хорошие люди, пытавшиеся помочь, пострадали. И как недавно он составил рейтинг безопасных людей, и мамочка Тсуна был первым в списке. И он решился сбежать к нему, но теперь за ним гонятся, и теперь мамочке будет больно. Малыш продолжал плакать, крепко прижатый к груди Тсуны. Сам же он побелел от едва сдерживаемой злости за этого несчастного ребенка. Кея рядом с Тсуной слегка зарычал. — Травоядные, посмевшие навредить маленькому детёнышу совы, будут забиты до смерти. — Глухо произнес он. Внезапно школьный двор резко очистился от школьников, Хаято выругался (и Тсуна посмотрел на него так несчастно и разочарованно, что он сразу рассыпался в извинениях), а Такеши и Рёхей нервно хихикнули. Тсуна повернулся к Хибари, сверкая злыми и немного грустными янтарными глазами. Поудобнее перехватив Фууту одной рукой, другой он пригладил черные волосики с лица Кеи. — Будь осторожен, Ежик-сенпай. Я не хочу, чтобы ты опять поранился! — Не принимай меня за травоядного, зверёк, — фыркнул Хибари и развернулся, собираясь уходить. — Ке-кун, я тоже хочу познакомиться с теми, кто обижал моего маленького совёнка. — с ангельской улыбочкой (после которой мамочки становятся особенно страшны в гневе) сказал Тсуна — Сегодня после одиннадцати. — бросил Кёя не поворачиваясь, и ушел. Сразу же одновременно раздались три крика: «Джудайме, я иду с вами!», «Экстремально согласен, я тоже иду!», «Будет весело!» от остальных ребят. Тсуна умилено хихикнул, по очереди потрепал всех малышей по волосам, пощекотал замершего на руках Фууту и пошел в сторону дома. Пожалуй, на ужин сегодня опять будет суп — его нового совёнка надо откармливать. Да и остальным не помешает… (И если потом по городу ходили и занимались общественно полезной уборкой улиц и высадкой деревьев толпы людей в дорогих черных костюмах, всегда вздрагивая при виде одного очень заботливого мальчика и группы его «детей»… Ну что ж, Реборн только радовался и удивлялся, что обучение наследника продвигается. Пусть и не совсем так, как он планировал)

***

Тсуна уже давно понял, что самое любимое время в его жизни — обеды. Шумные, хаотичные, когда все его детишки собираются в одном месте. Он обожал каждый их миг! Экстремально кричащего про свой день Рёхея, постоянно перемежающего рассказ приглашениями в свой боксерский клуб. Скромную и нежную Кёко, хихикающую над братом и пытавшуюся его же успокоить. Ворчащего Хаято, которому из-за его худого и голодного вида так и хочется подложить лишнюю ложечку еды. Улыбчивого Такеши, который так любит дразнить Хаято (а Тсуна радуется, видя искреннюю улыбку на этом личике). Ламбо, который опять взорвал что-то за столом (стоит кинуть на него один «строгий» взгляд, и Ламбо сразу успокаивался). Фууту, который постоянно смущался, прося добавки, и расцветал от любого ласкового прикосновения. И даже шаловливый Реборн, опять ухмыляющийся взрывам Ламбо. Пожалуй, в этот раз не хватало только Кеи — кто-то начал нападать на старшеклассников и портить бедняжкам зубы. И его Кея решил во всем разобраться. И если признаться честно… Тсуна беспокоился. Мамочки вообще очень часто беспокоятся — и за чужих пострадавших деток, и того, что беда может постичь его малышей… Вскоре после обеда большая часть деток разбежалась по своим делам, и дома остались только Тсуна, Хаято и Фуута с Ламбо. Фуута отпросился погулять. А Тсуну не покидали тревожные мысли. Обняв для профилактики Хаято и укутав его в одеяло, он взялся вышивать на кофточке Кёко красивые цветы, чтобы занять голову и руки. Но все же… Фуута ушёл погулять всего на часик и не вернулся через два. Тсуна не мог больше сидеть на месте. Тсуна ходил по комнате кругами, сжимая в руках телефон. — Он мог просто задержаться, — лениво переворачивая листы учебника по математике, сказал Реборн. — Я пойду его искать, — решил Тсуна. — Я с вами! — тут же вскочил Хаято. — Нет, — мягко, но твёрдо сказал Тсуна. — Ты останешься здесь. Если Фуута вернётся, кто-то должен быть дома. Хаято выглядел так, будто его только что попросили добровольно лечь под поезд. — Но, Джудайме… Тсуна подошёл, усадил его обратно и поправил сползшее одеяло. — Хаято, пожалуйста. Хаято застыл. Потом покраснел. — Е-если это приказ Джудайме… — Спасибо. — уткнувшись в мягкие серебристые волосы шепнул Тсуна и выскочил из дома. Сердце у него билось тревожно. Где же… Тсуна оббежал несколько улиц, заглянул на площадку, в маленький парк, к ручью, возле магазина сладостей, где Фуута однажды долго рассматривал витрину. Нигде. Его совёнка не было нигде. Небо медленно темнело. Воздух становился прохладнее и по-ночному свежим. Ветер шевелил листья. Каждый шорох заставлял Тсуну вздрагивать: вдруг именно этот звук означает возвращение Фууты. — Фуута? — позвал он ещё раз. — Фуута-кун? Ответа не было. А затем из узкого переулка донёсся тихий смешок. Не Фууты. Но у Тсуны появилась надежда: вдруг кто-то видел его ребенка. Тсуна прошёл немного вглубь и остановился. В переулке стоял мальчик. Высокий. Худой. С необычной причёской, очень похожей на ананасик. На нём была форма, которую Тсуна не узнал сразу, но она казалась чужой, тёмной, как тень. Один глаз мальчика был синим, второй — красным, с сверкающей цифрой, от которой у Тсуны по спине пробежал холодок. Мальчик тянул губы в подобие улыбки. Но это не была она. Это было подобие улыбки — что-то острое и разбитое, аккуратно склеенное и прицепленное к лицу. Тсуна забыл, что надо испугаться (он конечно же не забыл про Фууту. Совенка он обязательно найдет Но и этому ребенку он поможет!). В сердце Тсуны было лишь одно желание схватить этот ребенка, завернуть в самое мягкое и теплое одеяло, кормить до тех пор, пока не пройдет его нездоровая бледность и худоба, и заботиться, заботиться и ещё раз заботиться о нем. — Ты… — Тсуна сглотнул. — Ты в порядке? Мальчик приподнял бровь. — Ку-фу-фу. Забавный вопрос. Голос был мягким, почти вежливым, но в нём звенело что-то холодное. — Ты ранен? — спросил Тсуна и сделал шаг ближе. — Не подходи. — резко хлестнул его словами неизвестный мальчик Тсуна остановился. — Хорошо. Не буду. Но ты выглядишь… — он замялся, подбирая слово, которое не прозвучало бы жалко или насмешливо. — Ты выглядишь так, будто тебе очень давно никто не помогал. Улыбка мальчика дрогнула. В глазах проявилась усталость. Глубокая, засевшая в самых костях давнишним холодом. — Мне уже ничем не помочь. — шепнул мальчик, и сильнее растянул губы в уродливом подобие улыбки. Он слегка шевельнул челюстью, будто собираясь сказать что-то ещё, но передумал. Тсуна почувствовал, как внутри всё сжалось. «Что же ты пережил…» — билась в голове трепетная мысль. Так ведь говорили дети, которые слишком долго ждали, что кто-нибудь придёт. И никто так и не пришёл. Тсуна вдруг вспомнил Нану. Как она улыбалась, когда он возвращался домой грязный и расстроенный. С какой радостью она помогала ему научиться заботиться о других. И как самоотверженно заботилась о нем сама… Мамы ведь всегда немного герои, подумал Тсуна. Они не носят плащи. Не всегда умеют сражаться. Иногда плачут на кухне, когда никто не видит. Но если их ребёнку больно — они встанут между ним и целым миром. Тсуна посмотрел на мальчика с ананасовой причёской. — Я всё равно не перестану пытаться. Мальчик встал так неподвижно, что начал напоминать статую. Ветер шевельнул его волосы, и Тсуна сдержал желание погладить и успокоить этого мальчика. Ещё не время. — Ты даже не знаешь, кто я. — Нет, — честно признался Тсуна. — Но я знаю, что тебе это нужно. — он улыбнулся мягко, любяще и светло — в общем так, как всегда улыбаются мамочки. — Тебе нужен хоть один человек, кто попытается тебе помочь. — Наивный. — Возможно. — хмыкнул Тсуна. — Ку-фу-фу, ты же пожалеешь… — проведя руками по волосам и затем вжав ладони в лицо, слегка истерично заметил мальчик. — Может быть. Но сначала ты поешь. Он осторожно достал из рюкзака рисовый шарик, завернутый в плёнку, и протянул на ладони. Мальчик смотрел на рисовый шарик так, будто Тсуна положил перед ним взрывчатку. — Ты странный, Савада Тсунаёши. — Ты знаешь моё имя? — изумился Тсуна — Тогда, как зовут тебя? — Не важно! — игриво подмигнул мальчик, зловеще усмехнулся и… пропал. Растворился, словно в тумане. (И рисовый шарик исчез вместе с ним…) Фууту Тсуна нашёл позже — испуганного, но целого, прячущегося за кустами возле старой площадки. Он бросился к нему так быстро, что чуть не упал. — Фуута! — Мамочка Тсуна… Фуута вцепился в него обеими руками. Тсуна обнял его, прижал к себе и зажмурился. — Я так испугался, — прошептал он. — Больше так не уходи, пожалуйста. Но мир, конечно, не собирался давать им передышку. На следующий день напали на Рёхея. Рёхей, который был шумным, ярким, невозможным, который кричал «Экстремально» всегда и всегда очень громко, никогда не заслуживал лежать избитым и неподвижным. Тсуна увидел его в больничной палате и почувствовал, как внутри поднимается не страх. Нет. Ярость. Она была тихой. Но способной сжечь целый мир. Такой, от которой Хаято, стоявший рядом, внезапно перестал ругаться и посмотрел на него с благоговейным ужасом. Тсуна поправил одеяло на Рёхее. Осторожно, очень нежно. — Кто это сделал? Реборн, сидящий на спинке стула, прищурился и рассказал про беглецов из Вендикаре. — Понятно… — Тсуна, — осторожно сказал Ямамото. Тсуна повернулся к ним. Лицо у него было всё такое же мягкое. Но глаза… Хаято потом клялся, что в тот момент увидел за спиной Десятого гигантскую тень Наны Савады с половником в руке и улыбкой, обещающей конец света всем, кто посмел обидеть её ребёнка. — За своих деток, — тихо сказал Тсуна, — надо сражаться. А потом пропал Ке-чан. Хибари Кёя не приходил в школу. Не отвечал на звонки. Не появился у ворот дома Савады к ужину. Тсуна посмотрел на нетронутую тарелку, которую машинально поставил Для него, и медленно сжал кулаки. — Всё, — сказал он. — Что ты собираешься делать, Мамочка Тсуна? — спросил Реборн… …Кокуё-ленд выглядел так, будто его давно забыли все люди мира. Ржавые аттракционы скрипели на ветру. Разбитые вывески качались. В воздухе пахло пылью, железом и чем-то старым, болезненным. Тсуна шёл впереди. Хаято рядом, с рюкзаком Тсуны на плечах, потому что «Джудайме не должен носить тяжёлое перед битвой». Ямамото держался чуть позади. Реборн наблюдал со стороны, и казался совершенно спокойным. А потом начался хаос. Боль. Сражения. Слезы. Тсуна падал, поднимался, кричал, бежал дальше. Потому что где-то здесь был Ке-чан. Где-то здесь были люди, которые нападали на его детей. И где-то здесь… Когда он увидел Мукуро, стоящего в полумраке, мир на секунду остановился. Только теперь улыбка была другой — шире, холоднее, опаснее (и ещё меньше похожей на настоящую). — Ку-фу-фу. Мы снова встретились, Савада Тсунаёши. Хаято резко шагнул вперёд. — Ты! — Стой, — сказал Тсуна. Голос дрогнул. Не от страха. От боли. — Мукуро Рокудо… Мукуро наклонил голову. — Всё ещё хочешь меня накормить? — Да, — ответил Тсуна слишком быстро. Ямамото моргнул. Хаято подавился воздухом. Реборн хмыкнул. Улыбка Мукуро на миг исчезла. И он стоял, такой растерянный-растерянный. — Ты понимаешь, что все это сделал я? — Я понимаю, что ты причинял боль. — Тсуна сделал шаг вперёд. — И я злюсь. Очень злюсь. Красный глаз блеснул, одна цифра сменила другую. — Тогда сражайся. Тсуна посмотрел на него. На тонкие плечи. На слишком ровную спину. На глаза, в которых за насмешкой пряталась бездна. — Я не могу думать о том, чтобы причинить тебе ещё больше боли. — Как трогательно, — прошептал Мукуро. — Тогда я возьму твоё тело. И мир раскололся. Сознание Тсуны провалилось куда-то в темноту, где не было ни Кокуё-ленда, ни друзей, ни ржавых аттракционов. Только чужая боль. Чужие крики. Белые стены. Холодные руки. Люди в халатах. Металл. Запах лекарств. Страх, который длился так долго, что стал привычным. Тсуна увидел маленького Мукуро. Такого маленького. Не опасного. Ребёнка. Ребёнка, которого ломали. Снова и снова. Во имя мафии. Во имя экспериментов. Во имя чужой жадности и безумия. Разорванного на части семьёй, которая должна его беречь. Из глаз невольно брызнули слезы. И наконец… Он сделал то, что так давно хотел — прижал к себе этого ананасового мальчишку, согревая ледяные ручки. Ребенок задрожал у него в объятиях, но Тсуна только ещё крепче обнимал его, стараясь скрыть от окружающего ужаса воспоминаний. Картинки мелькали быстрее: Кен, Чикуса, побег, кровь, огонь, ненависть. Мукуро собирал себя из осколков, потому что никто не пришёл собрать его аккуратно. Никто не обнял. Никто не сказал: «Ты больше не один». И тогда внутри Тсуны что-то вспыхнуло. Не пламя последней воли. Вернее, не только оно. Ты мой ребёнок, подумал Тсуна с такой силой, что сама темнота дрогнула. Взрослый Мукуро, стоявший где-то в глубине собственного разума, обернулся. Рядом с ним стоял Тсунаеши, крепко и надёжно сжимая в объятиях ребенка. Ребенка, которым был он сам… Тсуна шагнул к нему. — Тебе было больно. — шепнул он — Не смей! — Тебя заставляли страдать. — Замолчи. — Ты был совсем один. — Я сказал, замолчи! Мукуро ударил иллюзией, но она рассыпалась, не долетев. Тсуна плакал. Тихо. Зло. — Я в ярости, Мукуро. — Из-за того, что я сделал с твоими друзьями? — усмехнулся тот, но голос сорвался. — И это тоже… Но, я в такой ярости на тех, кто сделал это с тобой! — пронзительно вскрикнул он. Мукуро замер. — Не жалей меня. — Я не жалею. — Ложь. Ложь. Это все ложь. Ты лжёшь. — Я злюсь за тебя. Тишина стала такой плотной, что в ней можно было услышать, как трескается что-то старое и очень хрупкое. — Ты должен ненавидеть меня, — прошептал Мукуро. — Я могу злиться, — сказал Тсуна. — Могу остановить тебя. Могу сказать, что ты не прав. Но это не значит, что я оставлю тебя там, где больно. Мукуро смотрел на него так, будто Тсуна говорил на языке, которого не существовало. — Почему? Тсуна улыбнулся сквозь слёзы. — Потому что мамочки так не делают. Он протянул одну руку ладонью вверх, второй крепко удерживая ребенка на руках. И Мукуро… Мукуро протянул в ответ свою руку. Сознание вернулось резко. Тсуна вдохнул и понял, что стоит на коленях на холодном полу. Перед ним — Мукуро. Нет. Уже не перед ним. В его руках. Тсуна прижал голову мальчика к себе, пальцами осторожно зарываясь в его волосы, как делал с Ламбо после кошмара. Мукуро был напряжён, как струна. Весь дрожал — от злости, усталости или того, что впервые за долгое время его держали не для того, чтобы причинить боль. — Отпусти, — глухо прорычал он. — Нет. — Не смей меня жалеть. — Я же сказал, я не жалею. — Тогда что это?! Тсуна обнял крепче. — Я в ярости. Мукуро замолчал. — Я так злюсь, — прошептал Тсуна. — За то, как с тобой обращались. За то, что ты решил, будто тебе уже ничем не помочь. За то, что ты сделал больно моим друзьям, потому что никто вовремя не остановил тех, кто сделал больно тебе. Хаято стоял неподалёку с совершенно потрясённым лицом. — Хаято, рюкзак, пожалуйста. — Что? — Рюкзак. — Но Джудайме, он же враг! Тсуна повернул голову и слегка улыбнулся. Хаято осёкся. — Р-рюкзак. Конечно. Немедленно. Тсуна расстегнул её одной рукой, второй продолжая удерживать Мукуро, который уже не вырывался — только хмурился так, будто обдумывал убийство всех присутствующих из принципа. — Так, — пробормотал Тсуна. — Вода. Пей. — Я не… — попытался возразить Мукуро — Пей. Мукуро посмотрел на бутылку. Потом на Тсуну. — Ты невозможен. Ты должен меня бояться, Савада Тсунаеши. — Я боюсь, что у тебя обезвоживание. Ямамото тихо прыснул. Хаято шикнул на него, но сам выглядел так, будто вот-вот расплачется от гордости. Или от переживания за Джудайме. Он ещё не решил. Тсуна достал одеяло и накинул Мукуро на плечи. Мукуро медленно закрыл глаза. — Куфуфу… я, кажется, попал в ад. — Нет, — серьёзно сказал Тсуна. — ты дома. Потом откуда-то из темного коридора появился Кея. Израненный, в окровавленной одежде. Но главное — живой. И на миг Тсуна поверил, что можно успокоиться. Уж теперь все будет хорошо. И вот тогда появились Виндиче. Воздух стал тяжёлым. Холодным. Пространство будто сжалось, а тени вытянулись, принимая формы людей в плащах и масках. Мукуро напрягся мгновенно. Тсуна почувствовал это всем телом. Не просто страх. Животный ужас. — Рокудо Мукуро, — произнёс один из Виндиче. — За преступление… — Нет, — сказал Тсуна. Все посмотрели на него. Даже Реборн. — Тсуна, — тихо предупредил он. Но Тсуна уже поднялся. Одной рукой он удерживал одеяло на плечах Мукуро, другой — заслонял его, как мог бы заслонить Ламбо от упавшей коробки или Фууту от слишком подозрительного незнакомца. — Он пойдёт с нами, — сказал Виндиче. — Нет. Слово вышло тихим. Но Кокуё-ленд будто вздрогнул. Вокруг Тсуны вспыхнуло пламя. Не дикое, не разрушительное. Золотистое, тёплое, похожее на свет из окна дома, где тебя ждут. Но в этом тепле была такая ярость, что Хаято и Такеши невольно сделали шаг назад (что было зря. Лишь только пламя их коснулось, оно нежно и защитно окутало детские фигуры, защищая от всего мира) — Вы не заберёте его. — Он преступник. — Он пострадал. — рыкнул Тсуна — Он опасен. — Он ребёнок! Мукуро за спиной Тсуны издал странный звук — то ли смешок, то ли сорвавшийся вдох. — Савада Тсунаёши, — холодно сказал страж Виндиче. — Ты не понимаешь законов мафии. Тсуна поднял голову. Его глаза горели. — Тогда я уничтожу к чёрту всю мафию со всеми правилами, которые разрешают несчастным детям и дальше страдать. Тишина опустилась на комнату. Даже у Реборна под низко опущенными полями шляпы можно было заметить отвисшую челюсть. — Если ваши законы позволяют ломать детей, а потом винить их за это, — продолжил Тсуна, и голос у него дрожал, но не от слабости, — я уничтожу эти законы. Если мафия причинила столько боли Хаято, Ламбо, Фууте, Реборну… И Мукуро, тогда я стану тем, кто заставит её измениться. Или сгорит вместе с ней. Реборн посмотрел на него внимательно-внимательно. Потом улыбнулся краешком губ. Виндиче молчали. Тсуна стоял перед ними — худой, испуганный мальчишка с одеялом в одной руке, аптечкой у ног и пламенем, которое пахло домом. И почему-то именно это было страшнее любой угрозы. Потому что разрушать из ненависти могли многие. А вот защищать из любви так, будто готов обнять весь мир и одновременно ударить его половником по голове за плохое поведение, — это было редкое безумие. — Приговор будет отложен, — наконец произнёс один из Виндиче. — Не отложен, — поправил Тсуна. — Пересмотрен. Хаято прикусил губу от восторга. Ямамото ухмыльнулся. У Хибари вырвалось из плотно сомкнутых губ лишь: «Хищник…» Мукуро прошептал: — Ты сумасшедший. Виндиче исчезли так же внезапно, как появились. Холод ушёл. Тсуна ещё несколько секунд стоял прямо, а потом его колени предательски подогнулись. Мукуро поймал его за рукав. — Осторожнее, — раздражённо сказал он. — Если ты упадёшь, это будет крайне жалкое зрелище. Тсуна моргнул. Потом улыбнулся. — Я не помогал. — надулся Мукуро. — Конечно. — хихикнул Тсуна. А потом, сияющий, оглянулся на всех своих детей — Ну что, домой? Тсуна многозначительно перевел взгляд на Мукуро. Тот отвёл взгляд. — Я не пойду к тебе домой. — Пойдёшь, — мягко сказал Тсуна. — Сегодня на ужин вкусный супчик. — Куфуфу… что за абсурдная семья. Тсуна протянул руку. Не требуя. Не владея. Просто — предлагая. — Пойдём домой, Мукуро. Мукуро долго смотрел на эту руку. Очень долго. Потом фыркнул. И взял её. Тсуна сжал его пальцы — осторожно, тепло, крепко. Так, чтобы Мукуро мог вырваться в любой момент. И так, чтобы он понял: если не вырвется, его не отпустят одного в темноту. Все снова пришло в норму — Такеши и Хаято опять спорили позади. Кея тенью скользил с одного бока Тсуны, Мукуро — с другого (так и не вырвав руку из чужой ладони…) Когда они вышли из Кокуё-ленда, небо уже совсем потемнело. Где-то впереди был дом Савады, свет в окнах, хаотично-веселый ужин. Фуута, который наверняка волновался, Ламбо, который попытается залезть Мукуро на голову, и Реборн, который обязательно назовёт всё это тренировкой… А главное, что никто больше не будет томиться в одиночестве. В холоде. Ведь Тсуна, ради своих детей, прогонит любой холод. А они — не дадут замёрзнуть вновь своей мамочке…