Класс коррекции

Вера Викторовна, выслушав сбивчивый пересказ разговора с Матрёной Ильиничной, не стала тратить время на долгие обсуждения и выражение удивления — она вообще была не из тех, кто тратит слова впустую. Вместо этого она допила чай, аккуратно поставила кружку на блюдце, поправила и без того идеально лежащую курагу и сказала, глядя на Дашу своим обычным, спокойным, как вода в колодце, взглядом: — Значит, так. Сейчас у меня урок, поэтому думать и анализировать будем позже. А ты пока иди в библиотеку, садись там в уголке и звони матери. Выясняй, чего там в твоём детстве было эдакого. Если сама не помнишь — это не значит, что ничего не было. Дети часто не помнят то, что с ними происходило до трёх-четырёх лет, а родители помнят. Особенно если происходило что-то из ряда вон. Татьяна, которая в этот момент как раз заваривала себе очередной дрип-пакет, даже не обернувшись, подтвердила: — Давай, Даш. Там тихо, Галина Петровна тебе компанию составит, а я пока с малышами посижу. Всё равно ты сегодня по расписанию у меня, а не у Веры Викторовны, так что ничего не пропустишь. Иди, звони. И не тяни кота за хвост, спрашивай прямо. Мать — она мать, она поймёт. Даша подумала, что вариантов у неё действительно нет. Если уж Матрёна Ильинична, существо, судя по всему, гораздо более осведомлённое о потусторонних делах, чем любой дипломированный специалист, сказала, что она «такая же», как эти дети, значит, в её прошлом должно быть что-то, что это объясняет. Или хотя бы намекает. А мать — единственный человек, который может знать. Библиотека в школе №6 располагалась на втором этаже главного здания и представляла собой помещение, которое когда-то, судя по всему, было обычным классом, но потом его перегородили стеллажами, заставленными книгами, и превратили в книгохранилище. Пахло здесь старой бумагой, пылью и чем-то сладковатым — наверное, духами Галины Петровны, которые та щедро наносила на себя каждое утро, не жалея флакона. У окна стоял массивный деревянный стол, за которым библиотекарь обычно пила чай и заполняла формуляры, вдоль стен высились стеллажи с потрёпанными томами русской и зарубежной классики, а в углу, рядом с батареей, примостилось старое кресло с продавленным сиденьем, на котором любили сидеть старшеклассники, когда приходили готовиться к экзаменам. Галина Петровна, увидев Дашу, просияла так, будто к ней явился по меньшей мере министр просвещения с внеплановой проверкой и медалью «За заслуги перед библиотечным делом». — Ой, Дашенька! — всплеснула она руками, едва не уронив стопку формуляров. — Проходите, проходите! А я как раз собиралась чай пить! Вы со мной? У меня есть печенье, Василий Иванович вчера купил, с орешками, очень вкусное! И конфеты есть, «Коровка», помните такие? Раньше их в каждом магазине продавали, а теперь днём с огнём не сыщешь, но Василий Иванович умеет находить! Даша вежливо отказалась от чая, сославшись на то, что ей нужно срочно позвонить матери, и попросила разрешения присесть в уголке, за дальним стеллажом, где было потише и где её разговор не будет никому мешать. Галина Петровна, разумеется, разрешила и даже предложила выйти в коридор, чтобы не подслушивать, хотя, учитывая её глухоту, подслушать она всё равно ничего не могла бы. Даша заверила её, что в этом нет необходимости, и, устроившись на жёстком деревянном стуле в углу между стеллажом с русской классикой и шкафом со старыми подшивками журнала «Юный натуралист», достала телефон. Номер матери был забит в контактах как «Мама», с эмодзи в виде цветочка, который Даша поставила когда-то давно, ещё в школе, и с тех пор не меняла. Она нажала на вызов и приложила телефон к уху, чувствуя, как внутри всё сжимается от непонятного волнения. Гудок. Второй. После второго гудка в трубке раздался родной, слегка встревоженный голос: — Даша? Доченька, что случилось? Ты почему так рано звонишь? Всё в порядке? — Всё в порядке, мам, — ответила Даша, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно. — Просто появилась свободная минутка между уроками, вот решила позвонить. Не волнуйся. — Ну, слава богу, — выдохнула мать, но тревожные нотки в голосе не исчезли до конца. — А то я уж испугалась. Думаю, чего это она в рабочее время звонит, не случилось ли чего. Как у тебя дела? Как практика? Носишь шапку? А то я смотрела прогноз, у вас там дожди и холодно, простудишься. Денег хватает? Может, прислать немного? Даша невольно улыбнулась. Мать оставалась матерью, где бы ты ни находился и сколько бы лет тебе ни было. Шапка, деньги, прогноз погоды — этот набор вопросов не менялся с тех пор, как она поступила в институт и уехала из родного города. — Практика отлично, мам. Коллектив хороший, дети интересные. Шапку ношу, не простужаюсь. Деньги есть. Ты не переживай. — Ну, смотри у меня, — строго сказала мать, но в голосе её слышалось облегчение. — А то знаю я тебя: вечно без шапки бегаешь, а потом горло болит. Ладно, раз всё хорошо, рассказывай, что там у тебя за практика такая? Что за дети? Учителя не обижают? Даша на секунду задумалась, как бы так описать свою практику, чтобы, с одной стороны, не соврать, а с другой — не вызвать у матери сердечный приступ. Рассказывать про детей, которые рисуют руны и пророчат апокалипсис, про зеркала, живущие своей жизнью, про мертвого мальчика, который приходит по ночам и жрёт собственные пальцы, — это явно не то, что хотела бы услышать мать, беспокоящаяся о шапке и деньгах. — Да всё нормально, мам. Школа обычная, дети с особенностями развития, я тебе говорила. Учителя опытные, помогают, объясняют. Я уже многому научилась. Но у меня, собственно, вопрос есть. Не совсем по практике. — Какой вопрос? — насторожилась мать. — Мам, а ты не помнишь, в моём детстве не было чего-то… эдакого? Ну, странного. Необычного. Такого, что врачи не могли объяснить, или что вас с папой удивляло. В трубке повисла пауза. Даша слышала, как мать дышит — ровно, спокойно, но в этом молчании чувствовалась какая-то внутренняя работа, словно она перебирала в памяти события почти двадцатилетней давности, пытаясь найти то, о чём её спрашивали. — Странного, говоришь, — произнесла она наконец задумчиво. — Не знаю, Даш. Ты росла обычным ребёнком. Ну, болела иногда, как все дети. В садик ходила, потом в школу. А что именно тебя интересует? — Всё, что кажется необычным, — ответила Даша. — Даже если ты сама считаешь это совпадением или ерундой. Просто расскажи, а я уже сама решу. Мать снова замолчала, на этот раз надолго. Даша уже начала думать, что связь прервалась, когда в трубке раздался осторожный, словно пробующий слова на вкус, голос: — Ну… было кое-что. Ты до трёх лет не говорила. Вообще. От слова совсем. Даша замерла. Она не помнила этого. Впрочем, кто помнит себя до трёх лет? — Как это — не говорила? — спросила она. — Совсем-совсем? — Совсем-совсем, — подтвердила мать, и в её голосе послышались нотки давней, уже пережитой, но не забытой тревоги. — Ни «мама», ни «папа», ни «дай». Только мычала и пальцем показывала. Понимала всё, что тебе говорили, выполняла просьбы, играла, смеялась, плакала — всё как у обычных детей. Но не говорила. Ни слова. А вот ночью... Иногда мы просыпались, а ты сидишь в своей постели и бормочешь. Как будто разговариваешь с кем-то. — И что вы делали? — А что мы только не делали, дочка. По врачам водили, по специалистам — логопедам, психологам. В областной центр возили, в Москву даже ездили, к какому-то светилу. Все только руками разводили: физически ребёнок здоров, слух в норме, интеллект в норме, развитие по возрасту, а речь отсутствует. Загадка природы. Прописывали ноотропы — кололи, пили курсами. На иппотерапию водили. Сами с тобой занимались: карточки показывали, книжки читали, пальчиковую гимнастику делали. А ты молчала, не считая ночных бормотаний. Она вздохнула, и Даша услышала в этом вздохе эхо тех лет — лет, когда её мать, молодая женщина, моталась по врачам, тратила деньги, силы и нервы, пытаясь помочь своему единственному ребёнку заговорить. — А потом? — тихо спросила Даша. — Что случилось потом? Как я заговорила? — А потом, — мать снова помолчала, словно решая, стоит ли рассказывать дальше, — потом вмешалась бабушка. Моя мама, царствие ей небесное. Она у нас была женщина старой закалки, в деревне выросла, во всё это… ну, ты понимаешь, верила. В сглаз, в порчу, в бабок-шептух. Мы с отцом над ней посмеивались, считали пережитками. А она в один прекрасный день взяла тебя, ничего нам не сказала, и увезла в свою деревню. К какой-то местной бабке. Даша слушала, затаив дыхание. Крест на груди, который она не снимала, был холодным, но внутри у неё разрасталось странное, тянущее чувство — не страх, а скорее предчувствие того, что сейчас она услышит что-то, что объяснит очень многое. — И что та бабка? — спросила она. — А та бабка, — мать хмыкнула, и в голосе её прозвучала смесь скепсиса и невольного уважения, — тебя на воск отшептала. Посадила перед собой, водила над головой яйцом, что-то бормотала, потом воск топила и в воду выливала. Я подробностей не знаю, меня там не было, бабушка твоя рассказывала. Говорила, что воск в воде такие фигуры принимал, что бабка сама удивилась. Сказала, что к тебе гости повадились ходить по ночам. Но больше никто не придет. Она отвадит. И что характерно, — мать сделала паузу, — к четырём годам ты заговорила. Сначала отдельные слова, потом простые предложения, а к пяти уже болтала без умолку, как обычный ребёнок. Даша молчала, переваривая услышанное. Печать молчания. Бабка-шептуха. Воск, принимающий странные формы. И она сама, маленькая, трёхлетняя, которую возят по врачам и колют ноотропами, а потом везут в деревню к какой-то старухе, и та что-то делает — и немота отступает. — Мам, — осторожно спросила она, — а ты сама в это веришь? Ну, что это бабка помогла, а не просто совпадение? Мать вздохнула, и в этом вздохе Даша услышала двадцать лет борьбы между рациональным мышлением городской женщины и памятью о том, что её дочь заговорила именно после визита к деревенской знахарке. — Я не знаю, дочка, — честно ответила она. — Я по образованию инженер, я в чудеса не верю. Скорее всего, просто совпало: и возраст подошёл, и лечение, которое мы до этого проводили, накопительный эффект дало, и твоя собственная психика созрела. А бабка — так, для успокоения бабушки. Но, — она снова помолчала, — но иногда я думаю: а вдруг? Вдруг и правда что-то в этом есть? Не зря же люди веками к таким бабкам ходили. Может, мы просто чего-то не понимаем. Даша кивнула, хотя мать её не видела. Да, подумала она, мы просто чего-то не понимаем. А некоторые — она теперь точно это знала — понимают. И видят. И живут с этим. Как Татьяна. Как Вера Викторовна. И, видимо, как она сама. — Спасибо, мам, — сказала она вслух. — Ты мне очень помогла. Правда. — Да не за что, дочка, — в голосе матери снова появились тёплые, заботливые нотки. — Ты только это… ты не бери в голову. Мало ли что в детстве было. Главное, что сейчас всё хорошо. Ты здорова, учишься, работаешь. А остальное — ерунда. — Ага, — согласилась Даша, думая о том, что мать даже не представляет, насколько «ерунда» в её случае не ерунда. — Ладно, мам, мне пора на урок. Созвонимся вечером, хорошо? — Конечно, доченька. Ты там шапку не забывай. И ешь нормально, а то знаю я ваше студенческое питание — чай с бутербродом и весь обед. — Хорошо, мам. Целую. Она нажала отбой и ещё несколько секунд сидела, глядя на погасший экран телефона. В голове крутились обрывки разговора: «ночные гости», «воск принимал странные формы», «к четырём годам заговорила». И фраза Матрёны Ильиничны: «Она такая же, как те дети». Значит, это не началось в школе. Это было с ней всегда. Просто спало до поры до времени, а теперь проснулось. Или его разбудили. Или оно само решило, что пора. — Дашенька! — раздался громкий, радостный голос Галины Петровны, которая, оказывается, всё это время стояла неподалёку, деликатно отвернувшись к стеллажу, и делала вид, что перебирает книги. — Вы уже поговорили? А я тут как раз вспомнила, хотела вам рассказать! Мы с Василием Ивановичем в прошлые выходные ездили в городской парк, это просто чудо что такое! Вы не представляете! Даша подняла голову и посмотрела на библиотекаршу. Та сияла от счастья, как начищенный самовар, и явно жаждала поделиться своими впечатлениями с благодарным слушателем. А Даша была единственным доступным слушателем в радиусе десяти метров. — Вы только представьте, — продолжала Галина Петровна, присаживаясь на соседний стул и даже не думая понижать голос, — аллеи все в золоте! Листья кленовые, жёлтые, красные — ну такая красота, ну такое загляденье! Мы с Василием Ивановичем шли, а они под ногами шуршат. И воздух такой свежий, осенний, с дымком откуда-то — наверное, листья жгли где-то вдалеке. И белочки! Вы не поверите, белочки прямо к людям выходят, с рук едят! Василий Иванович им орешков припас, они у него прямо с ладони брали, такие смешные, пушистые! А потом мы в кафе зашли, взяли по чашке горячего шоколада и по пирожному «картошка». Вы помните «картошку»? Её сейчас почти нигде не делают, а там делают, и очень вкусную! Мы сидели у окна, смотрели, как листья падают, и так хорошо было, так спокойно на душе… Даша слушала её щебетание, и постепенно напряжение, сковавшее её после разговора с матерью, начало отпускать. В этом потоке простых, незамысловатых слов про осенние листья, белочек и пирожные «картошка» было что-то успокаивающее, почти терапевтическое. Галина Петровна жила в своём мире — мире, где были муж Василий Иванович, прогулки в парке, горячий шоколад и вечно цветущая герань на подоконнике. И в этом мире не было ни старых кладбищ под фундаментом школы, ни детей, рисующих руны, ни мертвецов, приходящих по ночам. И Даша вдруг почувствовала острую, почти болезненную зависть к этой глуховатой, немного суетливой, бесконечно далёкой от всей школьной хтони женщине. — Ага, — сказала она, когда Галина Петровна сделала паузу, чтобы перевести дух. — Невероятная красота. Я представляю. — Ой, вы даже не представляете! — тут же подхватила библиотекарь, воодушевлённая тем, что её слушают. — Это надо видеть своими глазами! Вы обязательно сходите, Дашенька, пока погода ещё позволяет. Возьмите кого-нибудь с собой — друга, подругу, — и сходите. Такая красота, такое загляденье! И для нервов полезно, честное слово. Василий Иванович говорит, что прогулки на свежем воздухе лучше всяких таблеток успокаивают. А он у меня знаете какой? Он в интернете прочитал, что в Японии даже специальный термин есть — «лесные ванны», когда люди гуляют по лесу и лечатся природой. Представляете? — Представляю, — кивнула Даша, думая о том, что ей, пожалуй, сейчас пригодились бы не столько «лесные ванны», сколько ванны из святой воды, пара сеансов экзорцизма и пожизненный запас освящённых крестов. Но вслух она этого, разумеется, не сказала. Галина Петровна, обрадованная тем, что нашла благодарного слушателя, продолжала рассказывать — теперь уже о том, как они с Василием Ивановичем планируют на следующие выходные поехать за город, в лес, за грибами, потому что «в этом году говорят, опят видимо-невидимо, только успевай собирать». Даша слушала её вполуха, кивала, вставляла односложные «ага» и «надо же», а сама думала о том, что теперь ей предстоит как-то жить с этим знанием. С тем, что она «такая же». Что она видит то, чего не видят другие. Что к ней приходят мертвецы. И что, возможно, это не проклятие, а просто… особенность. Как у тех детей. С которыми она теперь работает. В библиотеке пахло пылью и старыми книгами. За окном моросил дождь. Галина Петровна рассказывала про опята. Крест на груди Даши был холодным.