Класс коррекции

Коридоры малого здания в дневные часы, когда уроки были в самом разгаре, представляли собой особое, почти сакральное пространство, куда не долетал шум из классов, где не толпились дети и не сновали учителя с озабоченными лицами. Здесь было тихо, пусто и как-то особенно серо — свет из окон, выходящих на внутренний двор, пробивался сквозь многолетний налёт пыли на стёклах и ложился на вымытый линолеум бледными, размытыми прямоугольниками. Пахло хлоркой, сыростью и ещё чем-то неуловимым — старым деревом, может быть, или временем, которое в этом одноэтажном корпусе текло по каким-то своим, особым законам. Даша шла по этому коридору, и шаги её звучали неестественно громко в окружающей тишине, заставляя её то и дело оглядываться, хотя она прекрасно знала, что никого, кроме Матрёны Ильиничны, здесь быть не должно, дети - в классах на уроках. Крест на груди был холодным — пока. Но она уже научилась не доверять этому холоду, потому что в любой момент он мог смениться теплом, а тепло — жаром, и это означало бы, что где-то рядом творится то, чему не место в учебниках педагогики. Она нашла Матрёну Ильиничну в дальнем конце коридора, у поворота к классу трудового обучения, где в небольшой нише, скрытой от посторонних глаз, располагался крошечный закуток для технического персонала. Там стоял старый, обшарпанный стол, на котором обычно лежали журналы учёта уборки, графики дежурств и прочая бюрократическая требуха, без которой не обходится ни одно образовательное учреждение, даже если оно стоит на старом кладбище. Рядом со столом притулилась этажерка с чистыми тряпками, вёдрами и моющими средствами, а в углу, прислонённая к стене, отдыхала верная швабра с намотанной на неё серой от времени ветошью. Сама Матрёна Ильинична сидела за столом на колченогом стуле и, склонившись над раскрытым журналом, что-то в нём писала. Двигалась её рука медленно, но уверенно, и Даша, приблизившись на пару шагов, заметила, что почерк у старухи был на удивление красивым — крупным, каллиграфическим, с изящными завитушками и строгими вертикальными линиями, словно она не отчёт об уборке заполняла, а переписывала устав монастыря. Это несоответствие — убогая обстановка, старый журнал в потёртой обложке и почти музейного качества почерк — почему-то поразило Дашу больше, чем всё, что она видела и слышала за последние дни. Она остановилась в двух шагах от стола, не решаясь заговорить первой, и просто стояла, переминаясь с ноги на ногу, пока Матрёна Ильинична не дописала очередную строчку и не подняла на неё свои светлые, почти прозрачные глаза. Взгляд у старухи был не злой, но какой-то слишком уж проницательный, словно она видела Дашу насквозь, со всеми её страхами, сомнениями и недавно обретённым знанием о собственной инаковости. — Ну, чего встала, как неродная? — спросила Матрёна Ильинична, откладывая ручку и выпрямляясь на стуле. — Говори, раз пришла. Только быстро, у меня тут журнал, отвлекаться некогда. Даша набрала в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уважительно, начала рассказывать. Она пересказала свой разговор с матерью — про то, что до трёх лет не говорила ни слова, про бесконечных врачей, про ноотропы и иппотерапию, про то, как бабушка отвезла её в деревню к какой-то бабке, и та что-то сделала с воском, после чего Даша заговорила. И добавила то, о чём мать упомянула вскользь, словно не придавая этому значения, но что Дашу теперь, после всего случившегося, зацепило особенно сильно. — Мама сказала, что я по ночам, ещё до того, как заговорила, иногда просыпалась и сидела в кроватке, что-то бормотала, — тихо произнесла она. — Не плакала, не звала никого, просто сидела и бормотала. Они думали, что я играю или сама с собой разговариваю, как дети иногда делают. Но теперь я думаю… Она не договорила. Матрёна Ильинична усмехнулась — нехорошо так усмехнулась, криво, одними уголками губ, и в этой усмешке было что-то древнее, понимающее, почти сочувственное, но без капли слабости. — С мертвенькими ты разговаривала, — сказала она просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Или ещё с кем. Кто к тебе приходил, с тем и говорила. А потом бабка та тебя отшептала, дверку прикрыла. До поры до времени. А теперь, видать, дверка опять открылась. Даша почувствовала, как внутри всё холодеет. Она пришла сюда за ответами, но каждый ответ, который она получала, только множил вопросы и делал картину мира всё более пугающей. Она хотела услышать, что всё это можно исправить, что есть какой-то способ закрыть эту «дверку» навсегда, запереть её на замок и выбросить ключ, чтобы никогда больше не видеть ни мертвецов с откушенными пальцами, ни странных отражений в зеркалах, ни детей, которые пророчат апокалипсис, раскрашивая мандалы. — А можно это как-то остановить? — спросила она, и голос её прозвучал жалобно, почти по-детски. — Ну, вот это всё. Чтобы не видеть, чтобы не приходили. Я не хочу с ними разговаривать. С мертвенькими. Я вообще ни с кем не хочу разговаривать, кроме живых. Матрёна Ильинична пожала плечами — движение было каким-то очень обыденным, почти скучающим, словно её спрашивали не о том, как закрыть портал в потустороннее, а о том, где купить хорошую тряпку для мытья полов. — Может, и можно, — сказала она задумчиво. — А может, и нельзя. Кто ж его знает. Я не Господь Бог, я полы мою. Но ты, Дашка, меньше тряслась бы от страха, поняла? Будущий учитель ты или где? Ещё б педагоги детей боялись. Пускай и мёртвых. Дети — они и есть дети, что живые, что мёртвые. С ними разговаривать надо, а не шарахаться. Она помолчала, постучала пальцем по раскрытому журналу, словно раздумывая, стоит ли продолжать, а потом добавила, глядя куда-то в сторону, в серое окно, за которым моросил бесконечный октябрьский дождь: — Но есть один способ. Не то чтобы наверняка, но попробовать можно. Даша подалась вперёд, ловя каждое слово. Крест на груди, до этого холодный, начал едва заметно теплеть, словно предупреждая, что то, что она сейчас услышит, будет не из области обычных человеческих знаний. — Какой? — выдохнула она. Матрёна Ильинична посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом, а потом, словно приняв какое-то внутреннее решение, заговорила. Голос её звучал ровно, без интонаций, как если бы она зачитывала инструкцию к стиральному порошку. — Тебе, девонька, надо понять одну простую вещь. Ты не виновата, что ты такая. Ты не больна. Просто у тебя глаза открыты там, где у других закрыты. Это не проклятие и не дар — это просто есть, как цвет волос или рост. И бороться с этим — всё равно что с собственным ростом бороться. Не станешь ниже, как ни старайся. Она взяла со стола тряпку, сложила её аккуратным квадратиком и продолжила: — Способ, о котором я говорю, не в том, чтобы дверку запереть. Дверку запереть можно, да ненадолго. Рано или поздно опять откроется, и тогда уже хуже будет — всё, что копилось, разом хлынет. Способ в том, чтобы научиться с этим жить. Не бояться. Разговаривать с ними, когда приходят. Они, мертвенькие-то, не злые. Им просто одиноко. Или не высказали чего при жизни, вот и маются. А ты их слушай. Не впускай в себя, но слушай. И говори с ними, как с живыми. Они поймут и уйдут. Даша слушала, и внутри у неё боролись два чувства: разочарование от того, что волшебной таблетки не существует, и странное, почти болезненное облегчение от того, что ей не нужно притворяться нормальной. Она «такая же». И это, оказывается, не лечится. С этим можно только жить. — А если они не захотят уходить? — спросила она тихо. — Если останутся? Матрёна Ильинична хмыкнула и взяла со стола ручку, словно давая понять, что разговор подходит к концу. — Тогда гони. Но не страхом — страх они чуют и на него, как мотыльки на свет, летят. Гони спокойно, как надоевшего гостя. Мол, всё, поговорили, иди теперь, у меня дела. Они обидятся, может, но уйдут. Они живых боятся, которые их не боятся. Запомни это. Она склонилась над журналом, давая понять, что аудиенция окончена, но прежде чем Даша успела развернуться и уйти, добавила, не поднимая головы: — И крест не снимай. Не потому, что святой — святой он или нет, одному богу известно. А потому, что он тебе напоминает, кто ты и где ты. В нём — якорь. Поняла? Даша кивнула, хотя Матрёна Ильинична не могла этого видеть, и на негнущихся ногах пошла прочь из коридора. Крест на груди, тёплый от её собственного тела, приятно грел кожу. За окнами малого здания по-прежнему моросил дождь, и в его монотонном шуме Даше вдруг почудились голоса — тихие, далёкие, но не страшные. Просто голоса. Дети, которым одиноко. Мёртвые дети, которые хотят, чтобы их выслушали. И она вдруг поняла, что, наверное, сможет. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — сможет. Перестать бояться. И просто слушать. Как учитель. Как человек, который работает с детьми. Пусть даже эти дети уже не дышат.