Класс коррекции

Даша вернулась в кабинет логопеда, когда короткий осенний день уже начал сдавать позиции, уступая место ранним северным сумеркам. За окнами третьего этажа серое небо, весь день сочившееся мелкой водяной пылью, теперь налилось густой, почти чернильной синевой, и в этой синеве окна малого здания напротив светились тусклым, болезненным желтоватым светом, словно глаза какого-то древнего, затаившегося в земле существа. В кабинете, однако, было тепло, уютно и пахло кофе, и ещё чем-то едва уловимым — наверное, духами Галины Петровны, которая уже успела заглянуть на огонёк, побеседовать с Анной Геннадиевной и удалиться, сославшись на то, что Василий Иванович сегодня обещал приготовить утку с яблоками, а это блюдо требует её личного присутствия и контроля. Татьяна сидела на своём обычном месте, за последней партой, и, водрузив ноги в массивных кроссовках на соседний стул, меланхолично потягивала кофе из кружки с лисами и спичками. Наушники висели на шее, из них едва слышно доносился какой-то тягучий, обволакивающий эмбиент — видимо, день вымотал даже её, и агрессивные риффы уступили место чему-то более медитативному. Вера Викторовна, как всегда, сидела с прямой спиной, аккуратно документы, словно готовилась к инспекции. Обе посмотрели на вошедшую Дашу с тем особым, немного усталым, но цепким вниманием, которое вырабатывается у людей, привыкших за день перерабатывать огромное количество странного и не всегда объяснимого. — Ну? — спросила Татьяна, не меняя позы и даже не вынимая наушники из ушей окончательно, а лишь сдвинув один амбушюр в сторону. — Рассказывай, чего бабка насоветовала. А то мы тут сидим, гадаем: то ли тебя сейчас в монастырь увозить, то ли, наоборот, шаманский бубен заказывать. Даша села на свободный стул, взяла предложенную Верой Викторовной кружку с чаем, сделала глоток и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, пересказала свой разговор с Матрёной Ильиничной. Про то, что она «такая же», и это не лечится. Про то, что дверку можно закрыть, но ненадолго, а потом прорвёт сильнее. Про то, что единственный способ — перестать бояться и научиться разговаривать с теми, кто приходит, как с живыми, как с детьми, которым просто одиноко и нужно, чтобы их выслушали. Когда она закончила, в кабинете на несколько секунд повисла тишина, нарушаемая только шипением дождя за окном и едва слышным гудением ламп. А потом Татьяна вдруг просияла, словно ей только что сообщили, что зарплату повысили вне очереди и без бюрократической волокиты. — О! — сказала она, убирая ноги со стула и подаваясь вперёд. — Так это же офигенно! Давай ты у нас насовсем останешься! Ну, после практики, в смысле. Распределение сюда возьмёшь. А то у меня, знаешь, иногда бывает — не пойму, то ли крыша едет неспеша, то ли чо-то не то реально творится. А ты теперь у нас официальный специалист по глюкам! Я к тебе сразу прихожу, ты смотришь своим особым зрением и говоришь: «Тань, это у тебя таблетки пора принимать» или «Тань, это опять хтонь, доставай крест». Красота же! Даша невольно улыбнулась, хотя ситуация располагала скорее к нервному смеху. В устах любого другого человека это прозвучало бы как издевательство, но Татьяна говорила с такой искренней, почти детской радостью, что обижаться было невозможно. Она действительно видела в этом решение проблемы — не идеальное, но рабочее, а к рабочим решениям она относилась с уважением. Вера Викторовна, которая за это время успела разложить все документы на несколько стопок, подумала и сказала своим обычным, спокойным, лишённым лишних эмоций голосом: — В целом Матрёна права. Я, конечно, не специалист по загробной жизни, но логика в её словах есть. Если к тебе повадились ходить мёртвые дети, почему бы с ними не поговорить? В конце концов, тот пацан, рыжий, ничего плохого тебе не сделал. Ну, посидел на груди, ну, пальцы свои пожевал. Так это, — она сделала паузу и посмотрела на Татьяну, — вот Татьяна лакрицу жрёт, и ничего, никто не умер. А ведь тоже говно говном на вид и на вкус. Татьяна аж подскочила на стуле, едва не расплескав кофе. — Эй! — возмутилась она, но в голосе её слышалось больше наигранного негодования, чем настоящей обиды. — Кто бы говорил! Вы с Галиной Петровной вообще-то селёдкой не брезгуете, а это ж какая мерзость! Рыба, которая воняет так, что соседи думают, у тебя труп в квартире разлагается! И вы это едите! Да ещё и нахваливаете: «Ах, какая селёдочка, ах, какая нежная, с луком и маслицем!» Тьфу! Вера Викторовна позволила себе едва заметную улыбку — ту самую, которую она обычно прятала за кружкой с надписью про чай, — и ничего не ответила, лишь пожала плечами с видом человека, которому нечего стыдиться своих гастрономических предпочтений. Даша смотрела на них и думала о том, что разговор, начавшийся с обсуждения мёртвых детей и способов взаимодействия с потусторонним, плавно перетёк в кулинарные дебаты о достоинствах и недостатках лакрицы и селёдки, и это было настолько в духе её новых коллег, что она почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не страх — страх никуда не делся, он просто притих, затаился в дальнем углу сознания, — а то напряжение, которое сковывало её всё последнее время, заставляя каждую секунду ждать удара, подвоха, нового витка безумия. Здесь, в этом кабинете, за этой партой, с этими женщинами, безумие было нормой, и к нему относились соответственно — без паники, с чёрным юмором и здоровой долей пофигизма. Она допила чай, поставила кружку на стол и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь, а скорее утверждая для самой себя: — Я сегодня ночью попробую. С ним поговорить. Если он снова придёт. Или я его позову, не знаю. Но либо я встречусь с этим дерьмом лицом к лицу и попробую договориться, либо так и буду всю жизнь бегать. От себя, от мёртвых детей, от всего. А я не хочу бегать. Я устала. Татьяна и Вера Викторовна переглянулись. В их взглядах читалось что-то среднее между уважением и беспокойством, но ни одна не попыталась отговорить Дашу или предложить более безопасный вариант. Они понимали: иногда единственный выход — идти навстречу тому, что тебя пугает, и пытаться сделать его частью своей жизни. У них у самих так было. Ночь наступила быстро, как всегда на севере осенью, — словно кто-то выключил свет, не предупредив. Даша лежала в комнате сына Татьяны, на чужой кровати, укрывшись одеялом до подбородка, и смотрела в потолок, по которому скользили тени от уличного фонаря, пробивавшиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Крест был на ней — она не сняла его даже перед сном, памятуя о прошлом опыте. Валентина Иосифовна, цвергшнауцер с профессорскими усами, посапывала у неё под боком, прижавшись тёплым, мохнатым тельцем. Жужа, белый бультерьер, развалилась в ногах, раскинув лапы и тихонько похрапывая, и от её присутствия веяло такой безмятежной, животной уверенностью в безопасности этого мира, что Даша почти поверила: сегодня никто не придёт. А потом она почувствовала это. Не вес — веса не было. Не холод — температура в комнате не изменилась. Просто ощущение чужого присутствия, как будто кто-то стоял рядом и смотрел. Собаки не проснулись, не зарычали, даже не пошевелились — и это было самым жутким, потому что со слов Татьяны они чуяли любого постороннего за версту. Значит, тот, кто пришёл, не был посторонним в том смысле, в каком его могли учуять живые существа. Он был из другого теста. Даша открыла глаза. На краю кровати, поджав под себя ноги, сидел рыжий мальчик в тёмно-синей толстовке. Тот самый. С веснушками, с короткой стрижкой, с глазами, которые в тусклом свете ночника казались почти чёрными. Он не улыбался, не жевал, не предлагал отведать собственных пальцев — просто сидел и смотрел на Дашу с каким-то тихим, терпеливым ожиданием, словно пришёл на приём к врачу и теперь ждал, когда его вызовут. Крест на груди Даши нагрелся. Не обжёг, не стал горячим до боли — просто наполнился теплом, словно кто-то вложил в него маленький уголёк. — Ты кто? — спросила Даша, и голос её прозвучал на удивление твёрдо, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Ты не Серёжа из девятого класса. Я знаю. Ты кто? Мальчик моргнул — медленно, как ящерица, — и ответил. Голос у него был тихий, глуховатый, словно доносился откуда-то издалека, но при этом каждое слово звучало отчётливо. — Не помню, — сказал он. — Не помню, как зовут. Давно это было. Очень давно. Меня тут похоронили. На старом кладбище. А потом кладбище снесли, школу построили. И я остался. Один. Даша сглотнула. В горле пересохло, но она заставила себя продолжать. — Как ты умер? Мальчик опустил голову, посмотрел на свои руки — те самые, с которых он в прошлый раз откусывал пальцы, но теперь они были целы, обычные детские руки с обкусанными ногтями и цыпками на костяшках. — Холодно было, — сказал он тихо. — И есть хотелось. Очень. Мамка болела, лежала, не вставала. А потом перестала дышать. И я остался один. Зима была. Я не помню, сколько дней. Помню только, что холодно и есть хочется. А потом перестало хотеться. И холодно быть перестало. И всё. Он замолчал, и в комнате повисла такая тишина, что Даша слышала только стук собственного сердца и далёкий шум дождя за окном. Она смотрела на этого мальчика — маленького, худого, в старой, застиранной толстовке, — и думала о том, что он умер от голода и холода много лет назад, ещё до того, как на месте старого кладбища построили школу, и с тех пор так и остался здесь, неприкаянный, одинокий, забытый всеми. И приходил к ней не для того, чтобы напугать или навредить. А просто потому, что она была единственной, кто мог его увидеть и услышать. — Ты хочешь уйти? — спросила Даша, и голос её дрогнул, но она справилась. — Туда, где тепло и не страшно? Где твоя мама? Мальчик поднял на неё глаза, и в них впервые за всё время мелькнуло что-то живое — не страх, не надежда даже, а какая-то робкая, почти забытая вера в то, что его, возможно, не прогонят, а помогут. — Не знаю как, — сказал он. — Я пробовал. Не получается. Дверь закрыта. Даша вспомнила слова Матрёны Ильиничны: «Разговаривай с ними, как с живыми. Слушай. Они поймут и уйдут». И она заговорила. Не молитву, не заклинание — просто слова, идущие откуда-то изнутри, из того самого места, которое, как оказалось, было у неё «так же повёрнуто», как у тех детей. — Ты не один, — сказала она тихо. — Ты больше не один. Я тебя вижу, я тебя слышу. Ты можешь идти. Там тебя ждут. Там тепло, там еда, там мама. Открой глаза — по-настоящему открой, — и иди. Ты справишься. Она говорила и говорила, не думая о смысле, просто позволяя словам литься, и с каждым словом воздух в комнате становился плотнее, тяжелее, словно наполнялся чем-то невидимым, но ощутимым. Мальчик слушал, не перебивая, и его фигура, до этого вполне чёткая, реальная, начала понемногу истончаться, терять плотность, словно рисунок, с которого медленно стирают краски. — Я, кажется, вспомнил, — сказал он вдруг, и в его голосе прозвучало удивление. — Меня Лёней звали. Лёня. И мамка меня Лёнечкой звала. А фамилию не помню. Но это же не важно? — Не важно, — подтвердила Даша, чувствуя, как по щекам текут слёзы, хотя она не плакала — просто глаза сами собой наполнились влагой. — Иди, Лёня. Тебя ждут. Он улыбнулся — впервые за всё время по-настоящему, по-детски, светло и радостно, — и растаял. Не исчез резко, как выключенная лампочка, а именно растаял, как утренний туман под лучами солнца, оставив после себя только ощущение тепла и лёгкий запах чего-то сладковатого, напоминающего сушёные яблоки. Даша ещё долго лежала, глядя в потолок, и слушала, как дождь стучит по подоконнику, как посапывает Валентина Иосифовна, как похрапывает Жужа. Крест на груди остыл и снова был просто куском металла. А она сама чувствовала себя так, словно пробежала марафон, но при этом странно лёгкой, почти невесомой. На следующий день, когда она рассказала обо всём Татьяне и Вере Викторовне, те выслушали её молча, не перебивая. А потом Татьяна, отхлебнув кофе, резюмировала: — Ну что, коллеги. Поздравляю. У нас теперь не просто практикантка, а полноценный специалист широкого профиля. Днём — живые дети с ОВЗ, ночью — мёртвые с того света. Две ставки, между прочим. Надо бы надбавку к зарплате просить. Вера Викторовна кивнула и добавила: — И крест не снимай. На всякий случай. Даша улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, без страха и без оглядки. Она поняла, что теперь у неё действительно две работы. Или одна, но очень специфическая. И что, наверное, она справится. С ними. С живыми и с мёртвыми. Потому что и те, и другие — просто дети. А она — учитель. Пусть и немного странный. Как и все в этой школе.