Сборник зарисовок и хэдканонов с волейболистами

— Ты меня любишь? Голос, обычно сочащийся ядовитым сарказмом и сухим нежеланием продолжать разговор, сейчас непривычно поутих. Мягкий такой, вкрадчивый. И пальцы Цукишимы сейчас растеряли всю свою цепкую уверенность — слегка неуклюжие сейчас, они обвивают твоё запястье в бережном хвате, притягивая властно ладонь к его губам. — Кей, ты пьян… — Ничего я не пьян. Пару бокалов с Ямагучи и с Дайчи-саном за встречу… Ага, конечно. «Пару бокалов» звучат так неубедительно плохо, что ты сразу эти несчастные пару бокалов в голове умножаешь на три. Очки сбиты набок, волосы взлохмачены. Бледность щёк испачкана нездоровым румянцем, лихорадочно алеют кончики ушей. Цукишима Кей абсолютно пьян. Эта истина не поддаётся сомнению, незыблема. А он, смешной, пытается хмуриться, напустить на себя какую-то сейчас не уместную, комичную серьёзность, но ты смотришь прямо в зеркало его души. Взгляд, полный обожания, блуждает по твоему лицу. Вот его любимая ямочка, а тут вот родинка маленькая, тоже его любимая. Да всё на твоём лице его любимое. Умилившись этому осознанию, блондин дует губы, наметившись клюнуть тебя в щеку. Не попадает, хмурится, но тут же смягчается, прижимаясь щекой к твоей руке. Мужское дыхание тяжёлое, и пахнет оно дорогим виски и мятой — он явно пытался пожевать жвачку, перед тем как зайти домой. — Вообще не пьян. Просто… Ты такая милая. Выдох поражения вырывается из твоей груди — да, сопротивление невозможно, когда Цукишима целует твои пальцы один за другим, будто впервые видит их. Пытается сконцентрировать поплывший взгляд на венках запястья, обстреливая короткими поцелуями эти маленькие сине-зелёные речки. Губы в своей нетерпеливости обжигают кожу. И взгляд его совсем поплыл — не осталось в нём трезвости, за стёклами лишь мутность золотистых глаз. Но с какой же бесконечной нежностью сейчас на тебя смотрел Кей... — Можно я поцелую тебя? — он тянется к твоему лицу, но спотыкается о свою же ногу, неуклюже заваливаясь на твоё плечо всем весом. — Нет. Ты спать идёшь, Цуки. — А, лёжа можно поцеловать, значит. Хорошо. — Нет, нельзя. Сердито ворчишь, перехватывая обвисшее в твоих руках двухметровое полупьяное тело. Кей наглым котом зарывается носом в твои волосы, на лице его довольная, слишком довольная улыбка. Интересно, сколько он выпил в итоге? Завтра ведь будет мертвецки страдать от похмелья… — Ты всегда так… командуешь… — бормочет Цукишима, обманчиво покорно позволяя тебе взять его под руку. Шаги его плавающие, ноги заплетаются, и он жмётся к тебе, как большая сонная кошка. Ты снова вздыхаешь. — Зато ты только пьяный такой ласковый. — Врёшь… — он наконец-то сумел прицелиться и смазанно поцеловать тебя в висок. Расплата была мгновенной — он чуть кубарем не полетел, спотыкаясь о порог. — Я всегда люблю тебя. Даже когда ты злая. Или болеешь и вся в платочках. Даже когда просто сидишь… Не ожидала? А вот так вот. Он пьяно ухмыляется, грузно оседая на краю кровати. Бережно складывает очки, оставляет их на прикроватной тумбочке — привычка, отточенная годами. Бурчит что-то, тянет к тебе руки сонно, но вместо тебя захапывает одеяло, зарывается под него всем носом в поисках твоего запаха. Его рука находит твою в полутьме и сжимает её — крепко, уже по-трезвому крепко, будто боится, что ты уйдёшь, пока он спит. Завтра Кей будет всё отвергать. Стойкий, как оловянный солдатик, он фыркнет, что ты всё выдумала, а выпил он всего ничего. Завтра он снова облачится в свою броню и вместо слов любви снова включит действия. Потому что порой не только в словах таится правда. Она прячется в том, как он неизменно покупает тебе твои любимые сладости, просто потому что заприметил их по пути. Истина в том, что Цукишима смотрит прогноз, прежде чем самому с антресолей достать твои перчатки. Язык его любви переплетается в полотне бытовых действий крепкими нитями. Ведь всё так просто: не заставлять тебя просить, слышать, где-то подыграть, где-то промолчать. Быть рядом, дать высказаться, скупо приобнимать на людях и быть тактильнее наедине... Взрослый Цукишима Кей давно уже не тот юноша с колючками. Сдержанность теперь присуща и ему. И пусть сейчас он пьян, пусть смутится после своих слов, отрицать ту нежность, что прячется за ними, Кей не посмеет.