Сборник зарисовок и хэдканонов с волейболистами

В сухости его голоса бьётся усталое раздражение. Стёкла очков его — забрало прозрачное, надёжная защита от тупиц. Тупиц вроде тебя. Вровень с Кагеямой шла ты по оценкам, тугодумка. Жалеть тебя Кей не собирался даже — пальцем тыкал в ошибки и все твои старания многочасовые перечертить мог за секунду. Сверху вниз как на букашку смотрел и презрения скрывать не считал нужным. Цукишима Кей тебя терпеть не мог. Цукишиму Кея ты не любила взаимно. ~~~~ Вы повзрослели — Цукишима разросся в плечах и в груди. Не осталось в нём той былой субтильности язвительного подростка. В уверенной линии позвонков под строгой рубашкой нет сутулости ленивой, только осанка выверенная. В голосе спокойном рассудительности прибавилось, и смотрит на тебя он сегодня иначе. Это же… Ты? И не узнать тебя теперь. Его школьный кошмар, его личная академическая катастрофа. Тошнотворно дотошная и до смешного робкая троечница. Почему он проглядел тебя, такую… Симпатичную? — Мы знакомы? — Ты шутишь сейчас, Цукишима Кей? Ты огрызаешься сухо, в голос подкинув показное равнодушие. Казалось бы, столько лет прошло, но вновь тебя душит приступ обиды, свинцовой пылью оседает в лёгких. Столько слёз из-за него ты пролила, а он ещё и иронизирует. Говнюк очкастый. Кей уголками губ улыбнулся тебе вслед. Другая ты, изменилась — чёлку отрастила, глаза подвела ярче, но вся та же досада детская во взгляде. И губы ты дуешь точно так же, как раньше. Кей злопамятный. Твою доставучесть он никогда не забудет. Так легко он притворился сейчас. Будто тебя, одноклассницу, он никогда не воспринимал всерьёз. Настолько, что взял и попросту забыл. Соврал бы самому себе, но не поверил бы, что тебя вытравил из мыслей — жвачкой в волосах осела память о тебе. Цукишима Кей тебя слишком хорошо помнил. И ты Цукишиму Кея не забыла. Встречи случайные и не случайные рассыпались бисером в ваших взрослых буднях. Ты уже не в юбках школьных, не в гольфиках и тапочках мягких. Ты носишь короткие юбки, и смотришь на Цукишиму то с равнодушием, то с вызовом в глазах. Как наряды чередовала, так и настроения ты примеряла разные: в один день ты доверчивый оленёнок, в другой день злыдня в розовом кардигане. Околдовала Кея раскованностью, что в кодексе его чести сродни пороку. Улыбалась слишком ярко, аж по рёбрам трещинами расходилось волнение внутри. Снаружи кремень, Цукишима внутри рассыпался в песок при мыслях о тебе. Коварно сверкнув очками, он вполне умышленно втиснулся в твоё электронное пространство, и сообщения его, раньше даже в мечтах недоступные, стали будничными. Уточнял он что-то скупо-сухо, язвил и подначивал, а ты гневно откликалась и почему-то снова на этого очкарика злилась. Точь-в-точь как на Цукишиму Кея семнадцати лет. Совсем как тогда, когда ты плакала из-за его жестоких шуток и ненавидела этого заумного очкарика. Но сейчас ему давно за двадцать и зрелость мужская постигла его сознание. Интеллектуальный пинг-понг Кей уже не вывозил, этого было мало — злить тебя сообщениями глупо. Нужно вытащить тебя из телефона наружу. Череда свиданий, на свидания не похожих, прописалась в твоём ежедневнике. Какие-то глупые безвыигрышные споры были, разговоры в никуда. И пока ты между собой и Кеем строила крепость, он ложкой копал под стенами свой путь к тебе. ~~~| «Всё та же тугодумка» — вздыхает Кей. Крутит в тонких пальцах телефон: на его высокоинтеллектуальный флирт в сообщениях ты снова не отреагировала. Слишком высокопарно он действует, слишком тонко. А тебе в лоб надо, глупой. Слова с тобой не работают, так старые добрые действия всегда спасут положение. Не из внезапного милосердия, а из холодного расчёта тактика Кей обуздал свою колкость. Твою глупость в делах сердечных он переносил уже легко, принимая как данность. А ты? Что думала ты? Думала, что Кей обожжёт холодом неприязни. Что желчный вздох «безнадёжная» сорвётся с его губ. Тонкие губы, злые губы, сколько плохого они сказали тебе вслух. Только вот люди меняются. Кей забрала снял, нет больше напряжения защиты в груди под белой рубашкой. Там, под рёбрами, теперь цветёт тепло привязанности к тебе. Распускается бутон медленно, волнуются нежные лепестки. Всё твоих рук дело, всё из-за тебя. Что-то томное и незнакомое пролегло между тобой и Цукишимой Кеем. Отчуждение сметено мужской ладонью — Кею позарез нужна твоя близость. Потому что ты смотришь робко так, что сжать тебя в объятиях хочется. Потому что печатью неуверенности прошлого ты царапаешь Кею нутро. И он не дурак. Цукишима знает, что он и сам был причиной. Что из-за него и от него ты сейчас прячешься и не подпускаешь близко. Для Кея самого мучителен факт, что троечница из прошлого за загривок притащила его, рассудительного и правильного, в этот душный тупик мыслей. Как растопить льды между вами, если сам морозил человеческое тепло, будучи заносчивым подростком? — Ты нравишься мне. Больше не буду молчать. — Ты что, шутишь сейчас? — кислотой недоверия шипишь на признание. — Говорил, что я глупая, тупая… Сейчас я какая для тебя тогда? — Невыносимая, — роняет он устало наконец и ладонью скользнул тебе на талию. В тот день Цукишима Кей в поцелуях был нетерпелив и жаден. В тот день сбежать тебе он не дал. Подлец очкастый, он атаковал, вжав тебя спиной в дверное полотно твоей квартиры. Через пять минут вы были уже за пределами — за пределами приличного и в пределах твоего дома. Ты сама его впустила. Пальцы поползли тебе на затылок, сжали крепко пряди — не дать тебе убежать и отвернуться, чтобы не посмела прервать поцелуй. Губами скользнуть по аппетитной шее — нет, кусать Кей не станет, но измучает нежностью, зацелует до сбитого напрочь пульса. Займи узость его бедёр, расцарапай плечи под тканью дорогой рубашки. Ты ведь этого так давно хотела, разве нет? Сделать больно в ответ, между пальцев зажать мягкость светлых волос, чтобы откинуть его голову назад и прильнуть к беззащитному кадыку. Ладони бессовестные юркают под твою юбку. Без очков видит Кей мир сумбурно, взгляд пьяный по тебе поплыл — здесь расцеловать ключицы, а тут спуститься ниже к груди. Лямку спустить, языком поддеть нежный сосок. Диван старенький неохотно просел под внезапной страстью двух человек — твоей, злой и горячей, и Кея, умудрённого наконец-то пониманием. Цукишима придерживает тебя за бёдра: возьми свой темп, это твоя глубина, твоя победа. Ешь мужское поражение перед твоим очарованием, бестия. Рваные твои стоны и тихие его выдохи. Вопросы в губы: «Тебе хорошо?» и убивающая напрочь ласка больших ладоней. Стыд после первобытной слабости, дрожь в ногах и успокоение шёпота на ухо — Цукишима Кей вёл этот танец и свалиться от бессилия не дал. Убаюкал сухим теплом тела твоё смущение, припухлость после поцелуев вновь взволновал губами. Вжал в грудь твою робкость и в объятиях крепких удержал. Тебя. Невыносимую, самую сердцу милую.