Цена молчания

      В раздевалке было не продохнуть. Она казалась бетонной клеткой, где воздух давно протух. Густая, тяжелая взвесь из дешевой хлорки, вонючего антиперспиранта, кислых мокрых полотенец и этого… въедливого, резкого парфюма Сонджуна. Этот запах въедался под кожу, Кюджину казалось, что он чувствует его на языке. В горле першило, в глазах щипало, но кашлянуть он боялся — стоял и давился, только бы не выдать ни звука. За спиной чуть подрагивала дверца шкафчика, мерзко поскрипывая металлом в такт его дыханию. Этот звук ввинчивался прямо в череп, отсчитывая секунды, пока Сонджун неспешно переводил взгляд с бледного, дергающегося лица Кюджина на его руки. Пальцы так вцепились в картонную обложку блокнота, что костяшки побелели. Как будто эта картонка могла его спасти. Сонджун качнулся на пятках. Издал этот свой короткий, сухой смешок, от которого внутри всё обрывалось, и шагнул ближе. Кю инстинктивно отшатнулся. Тут же затылком впечатался в шкафчик. Удар вышел не сильным, но резким — по позвоночнику сразу пробежала эта противная, ледяная дрожь, от которой сводило мышцы. Отступать было некуда. Он чувствовал этот металл спиной, он пробивал даже сквозь ткань футболки, и от этого становилось только хуже — будто сама раздевалка, эти стены, эти шкафчики, сжимались вокруг него, не оставляя ни единого шанса на побег. — Ну чё, — голос Джуна прозвучал низко. Хрипло, спокойно. Но именно это спокойствие, это полное отсутствие эмоций пугало до усрачки. — Художник у нас оказывается крыса подзаборная? Нежданчик, мать твою. Он протянул руку. Не рывком. Не резко. Медленно, уверенно, будто просто забирал вещь, которая и так уже принадлежала ему по праву силы. Будто у Кюджина никогда и не было выбора, кроме как подчиниться. Пальцы мальчика побелели еще сильнее, до боли в суставах, ногти почти продавили мягкий переплет. На короткое, жалкое мгновение ему показалось — по-настоящему, идиотски показалось — что если он просто не отдаст, если упрется, если хотя бы сейчас попробует удержать это при себе, то что-то изменится. Что Джун отступит. Что всё это дурной сон и всё еще можно спасти. Но стоило Сонджуну лишь чуть прищуриться, как вся эта жалкая решимость вытекла из него вместе с остатками воздуха. Руки ослабли сами собой. Пальцы разжались. Блокнот перекочевал в чужие ладони. У него внутри всё оборвалось так резко, словно с него содрали кожу. Голый. Абсолютно беззащитный. Вывернутый наизнанку перед человеком, который хотел его уничтожить. Сонджун не открыл его сразу. Он покрутил его в руках. Лениво. С этой своей вечной, брезгливой усмешкой на губах. Провел большим пальцем по переплету, по замятому уголку, будто нарочно растягивал удовольствие, смаковал момент. Кюджин смотрел на это и чувствовал, как внутри медленно, густо поднимается тошнота. Хруст. Переплет жалобно щелкнул, и обложка откинулась. Сонджун листал медленно. Не торопясь. Небрежно,будто выбирал, над чем стебаться в первую очередь. Каждую страницу он переворачивал так, что шелест бумаги звучал в этой тишине оглушающе. С каждой перевернутой страницей челюсть Джуна каменела сильнее, а взгляд становился тяжелее, холоднее, жестче. Кюджин стоял, не двигаясь, вжавшись в шкафчик, чувствуя, как под ребрами что-то медленно и мучительно надламывается. Там были эскизы. Профиль старосты — выведенный с пугающей точностью, почти болезненной внимательностью. Каждая тень, каждый блик. Линия шеи. Изгиб запястья. Пальцы Чуна, касающиеся края парты. Эта его полуулыбка, пойманная случайно между уроками. Взгляд, который мальчик запомнил слишком хорошо. То, что никто не должен был видеть. То, что принадлежало только ему. Сонджун остановился на одной из страниц. Медленно поднял взгляд. Посмотрел на Кюджина — долго, молча, так, что у того внутри всё сжалось еще сильнее, до боли. А потом ткнул пальцем прямо в рисунок. Сильно. Так, что бумага жалобно хрустнула под ногтем. — Н-да, — процедил он ,кривя губы. — Ну ты и дерьма тут наворотил. Он провел пальцем по лицу на рисунке. Грубо. Почти с удовольствием сминая край страницы, оставляя залом прямо на чужом лице, будто специально уродовал не бумагу — самого Кюджина. — И не влом же было, а? Сидел. Вылизывал. Старался. — он оскалился, показывая зубы в какой-то хищной усмешке. — Сам себе петлю сплел, придурок. Кровь ударила Кюджину в лицо. Стало жарко, душно, стыдно до тошноты. В ушах зашумело. Хотелось вырвать этот блокнот обратно, спрятать его, спрятаться самому, исчезнуть, провалиться сквозь кафельный пол, раствориться в этой вонючей хлорке. Только бы не стоять здесь. Только бы не видеть этот взгляд. Но тело не слушалось. Оно стало чужим, деревянным. — Столько времени убить на этого павлина… — Джун усмехнулся, глядя на него как на мусор. Как на насекомое. — Ты сам-то отдупляешь, насколько жалко выглядишь? — Он снова ткнул в страницу, еще сильнее. Угол листа окончательно смялся. — Думал, спрячешься в своих каракулях? Хуй там. Сам дал мне повод тебя размазать. Хлоп. Блокнот захлопнулся так резко, что Кюджин вздрогнул всем телом и вжался в шкафчик еще сильнее. Сонджун сжал переплет так сильно, что тот жалобно треснул, и шагнул ближе. Слишком близко. Настолько, что мальчик почувствовал едкий, перегретый воздух его дыхания на своей коже. Инстинктивно вжал плечи, будто это могло помочь исчезнуть, стать меньше, незаметнее, чем он уже был. Не помогло. — Знаешь, че сейчас будет? — голос Джуна опустился почти до шепота. Спокойного. Вкрадчивого. От этого по спине пополз лед. — Сейчас мы выйдем обратно. В зал. Прямо к твоему ненаглядному старосте. — Он сделал паузу, от которой заложило уши. — И ты при всех, на весь зал, расскажешь, как ты тут по ночам на его рожу наяриваешь. Понял, нет? У бедного внутри что-то окончательно оборвалось. Словно перерубили канат. «Нет. Нет. Только не это». Горло сжало так резко, что воздух застрял где-то в верхушке легких, превращаясь в жалкий, ломающийся звук. — Н-н-не надо… — голос сорвался сразу, позорно, жалко, как у побитой собаки. — П-пожалуйста… С-сонджун, я… я всё… я всё сделаю, т-только не… Он ненавидел себя за этот скулёж. За этот страх. За то, как унизительно звучала собственная мольба, как она лилась из него. Но страх был сильнее. Намного, в сотни раз сильнее. Сонджун замер. Медленно перевел на него взгляд. Холодный. Пустой. Непробиваемый, без капли жалости, будто перед ним было пустое место, какая-то досадная помеха, которую проще раздавить, чем обойти. — Сделаешь? — переспросил он тихо. Кю сглотнул, но во рту пересохло, будто песка насыпали. Язык прилип к небу. —Слышь,не смеши . — он усмехнулся, едва заметно дернув углом рта. — Че ты вообще можешь, чмошник? Ты без этих своих каракулей — дырка от бублика, а с ними — просто конченый. Нахер ты мне не упёрся, гроша ломаного не стоишь, а гонору-то, как у порядочного. — Он на секунду сократил дистанцию, заглядывая Кю в самые зрачки, и едва слышно добавил: — Не вывозишь — не газуй. После этих слов стало совсем тихо. Даже вода в кране перестала капать. Сонджун развернулся. Тяжелая подошва кроссовка скрипнула по мокрому кафелю. Шаг. Еще один. К выходу. И именно в этот момент Кю почувствовал, как реальность начинает рассыпаться в труху, как почва уходит из-под ног. Сейчас он выйдет. Сейчас позовет всех. Все, чем он жил, что прятал, ради чего молчал, терпел, сглатывал унижения — все это будет вывернуто наружу, растоптано, размазано по полу под чужой смех. «Нет. Нет. Пожалуйста». В приступе почти животного, ослепляющего отчаяния мальчик рванулся с места. Он даже не понял, как оказался рядом. Пальцы — ледяные, дрожащие, влажные от пота — вцепились в локоть Сонджуна. — Н-нет… стой… — Он почти повис на нем, едва не споткнувшись о собственные ноги. Сердце колотилось где-то в ушах, в горле, в висках — так громко, что заглушало все мысли. — Я… я готов на всё… С-сонджун… только не… скажи… ч-что мне сделать… Сонджун остановился. Не обернулся сразу. Не сбросил его руку. Просто застыл, будто терпел на себе что-то грязное, склизкое. Кюджин задыхался. Его трясло так сильно, что зубы едва не стучали. Он почти бессознательно прижался лбом к чужому плечу, будто искал опору, хотя прекрасно понимал — здесь ее не будет. Только унижение. Только страх. Только еще глубже вниз. Он поднял голову, пытаясь заглянуть Джуну в лицо, но наткнулся на тот самый взгляд — ледяной, непробиваемый, пустой. Без капли жалости. Стало ясно: слов не работают. Мольбы — мусор. Остатки гордости дернулись внутри, в последней судорожной попытке отстраниться, не падать так низко, не позволять себя топтать, но страх оказался намного, в разы сильнее здравого смысла. Правая рука дрогнула сама собой. Он едва не отдернул ее, когда пальцы коснулись чужого плеча — кожа была жесткой, теплой и абсолютно чужой, отвратительно реальной. Его мутило. От собственного тела, от этого постыдного автоматизма, с которым он, по сути, подписывал себе приговор. Но дверь за спиной казалась сейчас вратами ада, а грядущий позор перед старостой — публичной казнью, после которой от него не останется даже мокрого места. Рука поползла вниз. Сначала — по напряженному плечу, через ткань футболки, цепляясь за каждый шов, как утопающий за корягу; пальцы, влажные и дрожащие, против воли исследовали рельеф чужих мышц, не в силах остановиться, словно это был не его собственный жест, а какой-то чужой, вывернутый наизнанку сценарий. Движение вышло бесконечно долгим, вязким, словно он пытался продавить пальцы сквозь слой застывшего бетона, и каждый сантиметр пути отзывался под ребрами тупой, ноющей болью, которая накрывала с головой, заставляя забыть о том, как вообще нужно дышать. Он сполз ниже. По груди, где сквозь хлопок чувствовался бешеный ритм чужого, ровного сердца. По животу, который напрягся под его ладонью, как стальной трос. Кюджин замер. На секунду — или на целую вечность, пока в ушах пульсировала тишина раздевалки. Последний шанс. Просто дернуть рукой, дать пощечину, плюнуть в это равнодушное лицо и вылететь из раздевалки, пусть даже ценой всего. Но черта была стерта еще тогда, когда он открыл рот, чтобы умолять. Дрожащие кончики пальцев нащупали край резинки спортивных брюк. В этой точке, в этом мимолетном касании, мир для него окончательно схлопнулся, оставив только липкую, удушливую реальность, в которой он добровольно выбирал свою собственную гибель. Сонджун не шелохнулся. Он замер, глядя куда-то сквозь стену, но Кю чувствовал, как под его ладонью каменеют мышцы спины — мокрая от пота футболка липла к пальцам, мерзко и горячо. Джун не сбросил его руку. Он просто стоял и ждал, позволяя мальчику самому закапывать себя всё глубже. От его тела перло тяжелым, агрессивным жаром. Голова кружилась то ли от запаха его парфюма, то ли от нехватки кислорода, и пальцы Кю, задыхаясь от собственной наглости, еще сильнее сжали плотную ткань брюк. Реакция прилетела мгновенно. Рывок — и запястье мальчика хрустнуло в чужих пальцах. Хватка была сухой и жесткой, огрубевшие от турников мозоли больно впились в кожу. Сонджун развернулся медленно, почти лениво, не выпуская его руки, и уставился в упор. В его глазах не было злости, только какая-то мутная, пугающая пустота,в которой Кю видел свое отражение. — Ты че, реально не догоняешь? — голос был тихим, прокуренным и насквозь пропитанным брезгливостью. Он дернул его на себя так, что тот едва не впечатался носом в его грудь,ощущая жесткие узлы мышц. Блокнот в чужой руке перестал быть вещью — теперь это было оружие: Сонджун с силой ткнул острым углом твердой обложки прямо в солнечное сплетение. Воздух из легких выбило с коротким, позорным всхлипом. — Чё всерьез решил, что я тут с тобой в бирюльки играю? — он наклонился почти вплотную, выдыхая вонючий табачный дым прямо в губы Кюджину — Тебе сейчас не за тетрадку свою ссаную трястись надо, а за то, что я тебе прямо здесь рожу не выстегнул. Всосал вообще, во что вляпался, маляр? Думал, я тебе сопли подотру и отпущу? Хрен там плавал. Кюджин вцепился свободной рукой в его предплечье, просто чтобы не сползти по стенке — ноги стали ватными, в ушах стоял сплошной белый шум. Он не мог выдавить ни звука, только часто, по-собачьи закивал, чувствуя, как по щеке мазнуло чем-то горячим. Джун оскалился. Но это была не улыбка. — Ну, раз такой смелый… Он не стал церемониться: просто намотал волосы мальчика на кулак и дернул назад. Резко, до искр из глаз,до боли в скальпе, заставляя выгнуть шею и пялиться в грязный, заплесневелый потолок. Другой рукой он грубо толкнул его в грудь, впечатывая в жесткую деревянную скамейку. Кю повалился назад, больно ударившись копчиком о дерево. Сонджун тут же навис сверху, перекрывая свет, воздух и любую надежду. Блокнот отлетел в сторону — с глухим, небрежным звуком он упал на грязный, затоптанный кафель, прямо в лужу у крана. Всё. Про него забыли. Теперь он был просто мусором. Джун уперся ладонями в скамейку по обе стороны от бедер Кю, зажимая его в живые тиски. Его дыхание было ровным, тяжелым, в то время как Кю просто захлебывался собственной паникой. — Слышь, — выдохнул Джун почти в самые губы.В лицо ударило резким, химозным холодом «Рондо» — этот придурок явно сожрал полпачки за раз, чтобы куревом не несло. Этот ментол не освежал, он обжигал до слез, мешая соображать. — Пять секунд даю. Поясняй за свой гнилой базар, че ты тут устроил. И не вздумай мне мычать, челюсть выстегну. Джун мазнул взглядом по блокноту, валяющемуся в луже, и на его лице проступила издевательская ухмылка. — Думаешь, я его сейчас порву и ты легко соскочишь? Хрен тебе. Я этот твой гербарий подниму и лично умнику в руки отдам. Прямо в зале, при всех пацанах. Пускай все посмотрят, какой ты у нас ценитель мужской натуры. Представь, как у него лицо перекосит. Ты прикидываешь, че с тобой после этого будет? Из тебя же там дуршлаг сделают, додик. Сонджун придвинулся вплотную, придавливая Кю своим весом так, что ребра начали ныть под напором. — Ну? Че заглох? Горло пересохло? — он грубо, до боли, захватил челюсть Кю пальцами и задрал его голову назад. — Давай, убеждай меня, че мне с тобой делать. Или мне сразу начать тебя в бараний рог скручивать? Кюджин зажмурился так, что в глазах полыхнули багровые пятна. Внутри всё скрутило в тугой узел ледяной тошноты. Он сам, своими руками, только что поставил на себе клеймо, которое не отмоешь. Ощущение, что он переступил черту, за которой — только бетон и пустота, накрыло с головой. Он чувствовал себя грязным, как этот кафель под ногами, вещью, которая больше себе не принадлежит. Но страх, что Джун сейчас реально выйдет в зал, кинет блокнот под ноги Чуну и поржет над этими рисунками перед всеми пацанами, был сильнее любого стыда. Дрожащая ладонь, словно чужая, медленно поползла под резинку брюк. Кю чувствовал кожей плотное горячее бедро Сонджуна. Пальцы, липкие от холодного пота, замерли у самого края боксеров, не решаясь двинуться дальше, в эту опасную, душную близость. Джун среагировал жестко. Его рука, сухая и тяжелая, как капкан, вцепилась Кю в челюсть. Пальцы сдавили кость так, что Кю невольно приоткрыл рот, судорожно глотая воздух. Его лицо грубо дернули вверх, заставляя смотреть прямо в глаза. Джун рассматривал его с такой неприкрытой брезгливостью, будто проверял, не сдохнет ли этот дохляк раньше времени. — Сука… — выдохнул он, и в его голосе смешалась чистая злость с каким-то темным, звериным азартом. — Ну ты и отбитый, мазила. Реально готов в любое дерьмо влезть ради этой жалкой, никчёмной гордости, которой у тебя отродясь не было. Он подался вперед, вжимая Кю в скамейку так, что у того ребра хрустнули. — Только руками ты не отделаешься, Чмоджин, — обронил он, и от этого прозвища, брошенного как плевок, у мальчика по позвоночнику пошел мороз. — Мало мне этого. Он медленно перехватил его лицо поудобнее и большим пальцем с силой надавил на нижнюю губу. Он вдавил ее внутрь, заставляя рот раскрыться шире, и бесцеремонно, по-хозяйски, провел пальцем по зубам,по внутренней стороне слизистой. Это было так унизительно и мелко, что у Кю в груди всё сжалось от паники. Дыхание стало рваным, прерывистым. — Ну же, — Джун придвинулся вплотную, его глаза потемнели, став похожими на две масляные лужи. — Не строй из себя целку. Я же вижу, как тебя колотит. Раз полез ко мне в штаны, значит, соображаешь, че к чему. Он надавил на губу еще сильнее, почти до крови раздирая нежную кожу о зубы. — Ты же у нас привык втихаря на мужиков пускать слюни? Ну вот, считай, мечта сбылась. Каждое слово — как затрещина. Кю вздрогнул, из горла вылетел какой-то жалкий, захлебывающийся звук. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы Джун перестал на него так смотреть — как на подстилку, которую можно использовать и забыть через пять минут. Пальцы застывшие под резинкой чужих брюк предательски затряслись, ощущая чужое, пугающее тепло. — Я… я не… — он попытался выдавить хоть что-то, но из-за пальца во рту вышло только невнятное мычание. Джун только ухмыльнулся, глядя на него сверху вниз, как на кусок мусора, который внезапно оказался полезным. — Завали, — он выдернул палец, оставив на губах Кю жгучую горечь ментола и соленый привкус пота. Губы горели от его жестких мозолей, во рту было противно и холодно. — Делай, че сказано. И не дай бог ты мне сейчас хоть один косяк исполнишь. Будешь зубами блокнот из параши вылавливать. На колени, живо. Кю затрясло так, что зубы клацнули друг об друга. Он попытался упереться ладонями в края скамейки, чтобы хоть как-то отодвинуться, создать между собой и Джуном хотя бы пару сантиметров пространства. Паника внутри выла сиреной, забивая уши ватой. — С-сонджун, я… м-мне надо… — он судорожно сглотнул, чувствуя, как горло дерет от сухости. — Давай не здесь, а? Т-там… в туалет давай отойдем? Там никто не з-зайдет, а тут… вдруг дежурный или… Кю жалко шмыгнул носом, водя глазами по сторонам. Он отчаянно пытался зацепиться хоть за какую-то лазейку, выторговать себе лишнюю минуту, чтобы просто вдохнуть. Ему казалось, что если они сейчас встанут и пойдут к кабинкам, он сможет вырваться, выскочить в коридор или хотя бы просто прийти в себя. Джун коротко, зло выдохнул, и на его губах промелькнула издевательская, холодная усмешка. — В туалет? — он переспросил это так, будто Кю сморозил самую тупую шутку в мире. — Ты че, за лоха меня держишь? Он еще сильнее навалился сверху, буквально впрессовывая Кю в дерево скамьи. Колено Джуна бесцеремонно вклинилось между бедер Кю, раздвигая их и лишая последней опоры. — П-пожалуйста… С-сонджун… — из глаз Кю всё-таки брызнули слезы, оставляя горячие дорожки на пылающих щеках. — Я не… я просто… — Заткнись бля! — Джун чуть не сплюнул ему под ноги. — Харе ныть. Ты сам на рожон полез, когда своими потными граблями ко мне в штаны залез. Че ты теперь заднюю даешь? «В туалет» он, сука, захотел... Ссыкун. Джун рывком подался вперед, перехватывая Кю за затылок. Пальцы, жесткие и грубые, мертвой хваткой вцепились в волосы, наматывая их на кулак. Кю вскрикнул от резкой боли в скальпе, когда его буквально стащили со скамейки вниз. — На пол, я сказал! — Сонджун не просил, он отдавал приказ, не терпящий возражений. Кю сорвался со скамьи, больно приложившись коленями о кафель. Звук удара костей о плитку эхом разлетелся по пустой раздевалке. Холод от пола мгновенно прошил штаны, заставляя кожу покрыться мурашками. — Не реви, бля, — Джун стоял прямо над ним, глядя сверху вниз с таким видом, будто перед ним копошилось какое-то мелкое, приставучее насекомое. Джун, не сводя с него тяжелого, давящего взгляда, взялся за резинку своих черных треников. Ткань натянулась на его пальцах, обнажая полоску кожи над тазовой костью. — Ну ? — он нетерпеливо дернул подбородком. — Живо ко мне на карачках подлетел. Четыре секунды осталось. Кю, давясь беззвучными рыданиями, медленно, по сантиметру, начал двигаться вперед по скользкому полу, чувствуя, как его жизнь окончательно рассыпается на куски прямо здесь, в этой затхлой раздевалке. Мальчик затормозил в паре сантиметров от его коленей, уставившись в пол, по которому размазывалась грязная пена от чьих-то кроссовок. Сердце колотилось в горле, мешая дышать, а в голове набатом стучала только одна мысль: «Это конец». — Че ты там высматриваешь, мазила? — Джун грубо пнул его носком кеда в колено, заставляя Кю вздрогнуть и наконец поднять глаза. Он не стал ждать. Он рывком схватился за резинку своих треников и одним резким движением стянул их вниз чуть ли не вместе с боксерами. Ткань с тихим шорохом сползла к его коленям, открывая вид, от которого у Кю окончательно вышибло остатки разума. В нос ударил густой, тяжелый запах мужского пота и разгоряченной кожи. — Гляди давай, — Джун схватил его за подбородок так, что зубы впились в щеки изнутри. — Глаза не прячь, сука. Ты же это в своих альбомах малюешь? Ну так вот тебе натура, в полный рост. Че, заклинило? Кю мелко затрясся, чувствуя, как лицо обдает жаром. Он попытался чуть отстраниться, но рука Джуна на затылке сжалась еще крепче, буквально вжимая его лицом в это бесстыдное, пугающее тепло. — С-сонджун... — выдохнул бедный, и его дыхание, влажное и горячее, опалило кожу Джуна. — Рот открывай, я сказал, — голос Сонджуна стал совсем низким, вибрирующим от какой-то темной, злой радости. — Давай, работай челюстью. Покажи, на че ты годен, кроме как карандаши мусолить. Парень чуть подался тазом вперед, намеренно мазнув головкой по дрожащим губам Кю. Тот от неожиданности и дикого, животного страха резко выгнулся в пояснице, пытаясь отпрянуть, и это движение вышло настолько жалким, судорожным и откровенным, что Джун просто не выдержал. Он сверху вниз уставился на то, как Кю извивается на коленях, как его спина под мокрой футболкой прогибается тонкой дугой, а бедра непроизвольно подрагивают. Вид этого сломленного, скулящего пацана, который буквально захлебывался в своем унижении, вызвал у Джуна волну темного, примитивного кайфа. На его лице расплылась медленная, издевательская ухмылка. Он по-хозяйски опустил вторую ладонь на шею Кю, придавливая его еще сильнее. — О-о, зырьте, как его штырит, — оскалился он, в голосе прорезалась грубая, животная хрипотца. — Ты чё так выгибаешься? Тебя че, так прет, что я об твое лицо свой хер тру? Он наклонился ниже, почти касаясь губами уха Кю, и добавил совсем тихо, грязным, пропитанным похотью шепотом: — Ты посмотри на себя… Стоишь тут в грязи, задница кверху, и трясешься как последняя сучка. Тебя же сейчас реально пополам разносит от того, как ты этого хотел, да? Признайся, урод, ты же весь течешь от того, что я тебя сейчас за скота держу. Джун резко сжал кулак на затылке Кю, заставляя его вскрикнуть и еще сильнее прогнуться в пояснице. — Давай, не ломайся, ты уже по самые помидоры увяз. Рот раскрывай шире заебал. Хотел натуру? Жри, не обляпайся. Он грубо, не дожидаясь согласия, толкнул его голову вперед, впечатывая губы Кю в горячую, пульсирующую плоть. Сильнее вдавил ладонь в затылок ,заставляя того ниже пригнуться к своему паху. В нос ударил тяжелый, смешанный запах пота и ментола. Мальчик почти не дышал, глаза слезились, а руки в панике шарили по плитке, пока пальцы не наткнулись на что-то холодное и мокрое. Блокнот. Он лежал прямо под ладонью, скользкий от грязной воды. Джун чуть подался вперед, освобождая одну руку, чтобы упереться в скамейку для равновесия, и в этот момент ткань его боксеров, сбившихся у бедер, натянулась. Мальчишка,уткнувшись лицом в это горячее месиво из чужой кожи и ткани, невольно зацепился взглядом за его пах. Там, чуть выше основания члена, на самом лобке, белел неровный, свежий рубец — застарелый шрам, рваный, будто когда-то кожу просто разошло стеклом и никто толком не зашивал. Сейчас ранка снова открылась — края разошлись, покрасневшие, раздражённые, и из-под неё медленно сочилась сукровица. Видно было: не первый раз. Такое либо не лечат, либо постоянно срывают — в драках, в движении, в какой-то упрямой, тупой неосторожности. Эта деталь — такая бытовая, грязная, жалкая — вдруг выбила из мальца остатки оцепенения. Он просто хотел, чтобы это закончилось. Он резко, до хруста в шее, подался вперёд и вцепился — не просто укусил, а именно вжал зубы в воспалённую рану на лобке, с силой, почти с отчаянием. — Твою мать... Звук у парня сорвался на выдохе, с резким свистом сквозь зубы. Его тело дёрнулось раньше, чем он сам понял. Пресс под руками мальчика каменел, бёдра рефлекторно подались назад. Пальцы, до этого сжимавшие волосы, разжались сами собой. Боль была слишком резкой, слишком живой. Кю почувствовал во рту тёплое — солоноватое, с металлическим привкусом и чем-то вязким. Кожа под зубами будто поддалась, сместилась. Он не разжимал челюсти, пока тот с силой не вдавил ладонь ему в лоб, почти сшибая. Мальчик отлетел назад, глухо приложившись спиной о холодный край шкафчика. Воздух выбило из лёгких, перед глазами поплыло. Джун стоял, тяжело дыша, глядя вниз. На смуглой коже живота, прямо над шрамом, расползались неровные следы зубов — кожа уже наливалась красным, местами прорвалась. Кровь выступала не сразу струёй, а лениво, вперемешку с сукровицей, размазываясь по коже под его пальцами. Лицо парня не перекосило — оно стало жёстким, собранным. Он коротко выдохнул, быстро, одним резким движением подхватил свои треники с пола и натянул их, раздраженно дернув за резинку. Ткань глухо хлопнула по телу. — Ты че, внатуре страх проебал, гнида? — процедил он глухо, почти не разжимая челюстей, но от этой тяжелой, ледяной уверенности у Кю мгновенно стали ватными колени. Он шагнул к нему, на ходу грубо стирая кровь тыльной стороной ладони — только размазывая её сильнее. Кю, не помня себя, вцепился в мокрый блокнот, прижал его к животу и рванулся к двери. Пальцы врезались в металл щеколды. Она была холодной и липкой. Кю дернул задвижку, но та застряла — металл зацепился за старую краску. — Стой, сука! Голос парня уже был совсем рядом, за спиной. Тёплое дыхание почти коснулось шеи. Его рука почти легла на плечо, пальцы зацепили ткань футболки. Мальчик рванул щеколду еще раз — резко,вслепую, не попадая пальцами. Что-то лопнуло — не сразу понял,что содрал кожу на указательном пальце. Дернул сильнее. Железо скрежетнуло, задвижка с сухим щелчком вылетела из паза. Кю навалился на дверь всем весом, почти падая в неё плечом. Дверь распахнулась наружу и с глухим ударом врезалась в стену коридора — звук коротко отдался в голове. Он выскочил в коридор, едва не упав на повороте. За спиной слышалось тяжелое дыхание и быстрые, уверенные шаги Джуна. Кю не оборачивался. Он просто бежал. Сердце било куда-то в горло, в виски. Во рту всё ещё стоял металлический привкус. По подбородку стекало — то ли пот, то ли что-то ещё, холодное, липкое. Пальцы сводило, но он всё равно так же крепко сжимал изуродованный блокнот. Он не просто бежал — его швыряло дальше, по коридорам, будто ноги сами дергались вперед, не спрашивая его. Стены мелькали обрывками — белое, серое, полосы света, снова тень. Он не различал, где поворот, где прямой. Только шаги. Свои — слишком громкие внутри головы. Воздух не успевал заходить в лёгкие. Он хватал его ртом, резко, рвано, но вдох обрывался на половине, будто кто-то сжимал грудь изнутри. Пальцы на блокноте свело. Он был мокрый, тяжёлый, как размокшая тряпка. Бумага липла к коже, оставляя серые следы. Где-то угол уже надорвался и болтался. Он летел мимо столовой, когда его кто-то окликнул. — Кюджин ? Слышишь? Пак Кюджин? — это был голос Тапона, высокий и резкий. Кю видел его периферийным зрением — тот стоял у автомата с напитками, держа в руке банку колы. Тапом дернулся было к нему, на лице мелькнуло недоумение, но мальчик даже головы не повернул. Для него это был просто шум, далекий, как помехи в сломанном радио. Он не видел ни лиц, ни стен, только узкую полоску пола перед собой. На лестничном пролете он едва не снес кого-то из старших. Дежурный парень с красной повязкой на рукаве шел медленно, обсуждая что-то с приятелем. По этикету Кюджин должен был замереть, склониться в глубоком поклоне и ждать, пока тот пройдет. Но он пронесся мимо, почти задев его плечом. — Слышь, борзый что ли? — донеслось в спину, но звук не достиг сознания. Мозг был в полном ауте. Система выживания работала на автопилоте. Он пролетел через запасной выход, который всегда был приоткрыт из-за сломанного замка, и выскочил на задний двор. Холодный воздух ударил в лицо, заставляя глаза слезиться. Не пошел к главным воротам — там камеры и охрана. Свернул к забору за спортзалом, где бетонные плиты расходились, образуя узкую щель. И вот только когда он оказался на пустыре, где за спиной больше не хлопали двери, его начало накрывать. Адреналин начал резко выветриваться, оставляя после себя ледяную, липкую пустоту. Его шатнуло. Ноги вдруг стали ватными, словно кости внутри превратились в труху. он споткнулся о корягу и повалился вперед, едва успев выставить руки,и зарываясь ладонями в сухую, пыльную траву. Вот тут его прорвало. Его затрясло. Не просто мелкой дрожью, а настоящим, крупным ознобом, от которого зубы начали выбивать дробь. Кю сидел на четвереньках, уставившись в землю, и его мутило. В горле застрял сухой, колючий ком. «Я его укусил. Господи, я его укусил». Эта мысль теперь не просто пульсировала, она жгла изнутри. Перед глазами, как на повторе, всплывала одна и та же картинка: рваный шрам на чужой коже, покрасневшие края ранки и то, как его собственные зубы смыкаются на этом месте. Он до сих пор чувствовал это челюстью — сопротивление живой плоти, то, как она сместилась, как поддалась. На языке всё ещё стоял этот вкус. Соленый, металлический, густой вкус крови Сонджуна. Судорожно, до боли в горле, сплюнул в пыль. Раз. Другой. Ему хотелось содрать с себя верхний слой слизистой, выполоскать рот хлоркой, лишь бы избавиться от этого ощущения. Его вывернуло — коротким, сухим спазмом, от которого в глазах лопнули капилляры. Желудок был пуст, выходить было нечему, и он просто сидел, давясь воздухом, пока по подбородку текла ниточка слюны. — Боже… что я сделал… он же меня убьет… — прохрипел он в пустоту. Голос прозвучал жалко, чужо и надломленно. До этого момента он был для Сонджуна просто вещью, игрушкой, объектом для издевательств. А теперь он стал врагом. Бешеным псом, который огрызнулся. Джун никогда такое не спускал. Кю вспомнил, как тот подтягивал треники — спокойно,с этой своей мертвой сосредоточенностью в глазах. Этот жест пугал сейчас больше, чем если бы Джун орал. Мальчик схватился за голову, впиваясь пальцами в волосы, и заскулил. Паника накрывала его вязкими волнами. Ему казалось, что Сонджун прямо сейчас стоит у него за спиной. Каждое шуршание сухой травы, каждый шорох ветра казался ему звуком тяжелых кроссовок. Он посмотрел на свои руки. Они ходили ходуном, пальцы были перепачканы в земле и какой-то серой слизи от блокнота. Блокнот. Он посмотрел на него с таким ужасом, будто это была не его тетрадь, а расчлененный труп. Из-за этого куска бумаги он только что разрушил свою жизнь. Окончательно. Безвозвратно. Если раньше был шанс просто перетерпеть, доучиться, исчезнуть, то теперь он сам перешел черту. Кю вскочил, едва не упав снова. Он не мог здесь оставаться. Ему нужно было избавиться от этой дряни, пока она не выжгла ему руки. Он побежал к каналу, спотыкаясь, едва видя дорогу из-за слез, которые застилали глаза. Добежав до насыпи, он не стал спускаться осторожно. Он практически скатился вниз по битому кирпичу, обдирая локти. У входа в коллектор он замер на секунду, глядя в черную, вонючую пасть трубы. Блокнот казался непосильно тяжелым. Замахнулся и швырнул его. Книжка в полете раскрылась, мелькнули страницы с рисунками — те самые линии шеи, тени, изгибы запястий — и с глухим, хлюпающим звуком скрылись в темноте трубы. Шлепок эхом отозвался под бетонным сводом. Всё. Пусто. Бедный прижался спиной к холодному бетону стены, сползая вниз. Его всё ещё колотило. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но она шла откуда-то из самого нутра. Перед глазами стоял Сонджун. Не тот Сонджун из раздевалки, а другой. Тот, который зайдет в класс, сядет на свое место и просто посмотрит. У него перехватило дыхание. Он понимал, что сейчас он не просто пойдет в школу. Он пойдет на собственную казнь. И самое страшное было в том, что он сам дал на это согласие, когда вонзил зубы в чужую плоть. Он поднял руку и с силой вытер рот рукавом футболки, до красноты, до боли, пытаясь стереть этот вкус, который, казалось, теперь пропитал его насквозь. Но вкус крови и ментола не уходил. Он въелся в самую память.