Между звёздами и бездной

      Полная луна серебряным цветком распустилась на небосводе. Её пыльца оседала на лесных тропах и верхушках деревьев холодным светом, разбавляя тёмную ночь нежным сиянием. Полнолуние обнажало не только клыки чудовищ, но и человеческую хрупкость, за тем исключением, когда человек сам обладал властью над силой, пришедшей из других миров. Над магией, явившейся после Сопряжения Сфер. А в такие ночи завеса между мирами истончалась, и магия вливалась в мир густым, удушливым потоком, искажая привычные очертания чужеродным туманом. Лес, обыкновенно тёмный в ночи, мёртвый, таящий угрозу, вдруг крупно, судорожно вздыхал, обвеивая званых и незваных гостей древней силой, перед которой люди зачастую оказывались до смешного беззащитны.       Геральт из Ривии был гостем незваным, впрочем, это относилось ко всем мирам одинаково. Узкая дорога петляла меж ветвистых стволов, норовя выколоть чужаку глаза, однако к этому намерению он привык ещё находясь среди людей. Кошачьи зрачки разрезали живую тень леса, что стремилась погубить его как только рефлекторная внимательность затеряется в кустистых обочинах. Плотва фыркала, выражая недовольство поздним путешествием. Ведьмак и сам предпочёл бы не балансировать на грани между жизнью и смертью в такую ночь, но такова его работа: рисковать и подставлять свою шею, чтобы получить пятьдесят флоренов на дешёвый ночлег у сеновала. Последний контракт не принёс особой прибыли, а зима приближалась неумолимо.       Внезапно лошадь остановилась, насторожив уши. Впереди, за поворотом, послышались голоса — целое скопление голосов, чьи тревожные нотки отчетливо различались даже примитивным человеческим слухом.       — Похоже, у кого-то неприятности. Держи за меня копыта, Плотва, вдруг отыщется работа.       За поворотом открылся вид на широкий тракт. Только пройти по нему едва ли возможно: большой торговый караван преградил путь, лагерем встав прямо посреди дороги. В центре то тут, то там горели костры, кучно, не выдвигаясь за иллюзорно безопасные границы, возведённые из кругом стоящих повозок. Люди сбились там же, каждый у своей телеги, ибо люди всегда оставались людьми: несмотря на то, что издалека в воздухе отчётливо различался кислый аромат страха и тревоги, каждый из них уцепился за своё имущество с упорством репейника на кобелином хвосте. Лишь дети, славящиеся своей непосредственностью, отдались боязни со всей своей честностью. Они жались к матерям, исподлобья кидая взгляды на вооружённых отцов, исполненных напускной неустрашимостью.       Появление всадника с белыми волосами и двумя мечами за спиной вызвало по началу беспокойное колебание нескольких костров разом, а после — заметное оживление. К Геральту тут же направился плотный мужчина в богатой одежде — очевидно, глава каравана.       — Ведьмак! — воскликнул он почти с облегчением. — Сами боги послали тебя!       Геральт соскользнул с седла.       — Что случилось?       — Меня зовут Маринт Штольц, я веду этот караван в Новиград. — Купец указал на темнеющий впереди лес. — Там что-то есть. Огромное крылатое существо. Мы видели его силуэт… Только силуэт, больше разглядеть не получилось. Оно летает очень быстро, маневренно. Ни одна птица так не движется. Говорят, это вампир, хотя таких больших я никогда не видел.       «Да будто ты хоть одного видел», — Геральт буркнул мысленно и нахмурился. Однако же домыслы были вполне вероятны. В полнолуние иногда даже высшие вампиры позволяют себе вольности, ибо каждое существо, будь то человек, эльф, краснолюд или монстр, устаёт притворяться тем, кем вынуждает его быть стремление жить спокойно. Но большинство из них избегает проявлять эту свою иноземную сторону перед людьми. И уж точно не летает на виду у караванов.       — Оно напало на вас?       — Пока нет, — ответил купец, нервно облизнув губы. — Но оно будто, знаете, ну… наблюдает. Кружит над дорогой, выглядывает там что-то. Вот и думаем, не нас ли выглядывает. Мои люди боятся идти дальше. Особенно сегодня, в полнолуние. Говорят, все чудища становятся сильнее.       Ведьмак окинул взглядом испуганных людей вокруг костров. Они явно провели в страхе немалое время.       — Триста крон, — произнёс Геральт. — Я выясню, что это за существо, и обеспечу безопасный проход каравану.       — Сто пятьдесят, — автоматически начал торговаться купец, но, встретив не шибко доброжелательный взгляд жёлтых глаз, быстро добавил: — Хорошо, триста. И еще пятьдесят, если справишься до рассвета.       Иные при заключении договора били по рукам. Геральт же рукопожатий был лишён. Сегодня под страхом куда более неизведанным люди видели в нём воплощение своих надежд на избавление их от страха, но завтра они же вспомнят страницы десятков памфлетов о том, как просто запаршиветь от одного лишь соприкосновения с ведьмаком. Ибо в их глазах он всё то же чудище. Только чудище, рубящее других чудищ.       Геральт начал расспрашивать свидетелей, хоть и толку было... не было вообще. Он слушал их сбивчивый, дрожащий лепет, и внутри привычно стягивался тугой, глухой узел. Они смотрели на него как на спасителя, сулили монеты, цеплялись за его спокойствие, совершенно не понимая, что для ведьмака их паника — лишь очередной монотонный аккорд в бесконечной, изматывающей песне чужих трагедий. Он — инструмент. Его предназначение — вставать между этим животным ужасом и тем, что скрыто во мраке. Но сейчас, принимая заказ, он чувствовал лишь тяжелую, тягучую усталость от этого неизменного круговорота.       Они видели тень. Нечто огромное, крылатое, пронесшееся над кронами. Тварь не напала, но само её присутствие парализовало их волю.       — Оно чёрное-чёрное, ничего не видать! — дрожащим голосом сказал один из погонщиков. — И бесшумное. Я думаю, это сам дьявол!       Хотелось бы ему ответить, будто никаких дьяволов не существует, однако один всё же настойчиво всплыл перед глазами, только чёрным он не был, да и летал слегка иначе… если то можно назвать полётом, а не хождением по воздуху.       — Крылья — во такие! Не меньше трёх метров, отвечаю вам!       — А движется-то как! Ой-ой-ой!       — Быстрее, чем кончает твой муженёк…       — Захлопнись, потаскуха! Тебе-то откуда знать?       Он взял из своих седельных сумок несколько пузырьков и флаконов, проверил арбалет и мечи. Затем выпил эликсир Кота, чтобы лучше видеть в темноте.       — Ждите здесь, — сказал он купцу. — И не пытайтесь следовать за мной, что бы вы ни услышали.       С этими словами ведьмак исчез во тьме раскидистых и прямых, как под корсетом, стволов.       Шум свойственен людям. Людской шум для всех — нескончаемый поток жизненной силы, свидетельствующий, что именно среди них, людей, возможна жизнь, а всё остальное — ненормально, противоестественно, ибо тишины боятся, в тишине всегда кроется нечто, внушающее опасение за всё ту же жизнь. Однако не одна лишь суета порождает стремительное течение. В лесной тишине, ныне заряженной магией, тоже чувствовалось живое, неизведанное начало.       Приглушённые звуки обманчивы. Порождения ночи и человечьего страха таились здесь за деревьями. Шаги ведьмака были бесшумны, дыхание ровно, но мысли почему-то то и дело цеплялись за обрывки прошлого. В такие ночи, когда луна заливает мир мертвенно-бледным светом, одиночество ощущается особенно остро. Оно ломает изнутри, заставляя вспоминать тех, кого давно забрала такая же тьма, оборвав течение, камнем упав посреди потока и его осушив.       Под действием эликсира мир вокруг обрёл контрастность. Тонкие листья на чёрных сухих ветвях, забившаяся под многовековые корни растительность, всё различал Геральт с точностью того, за кем потенциально сегодня была его охота. Шорох полевой мыши в сотне шагов прозвучал словно совсем близко, но он с точностью мог бы определить его расположение, и сладковатый запах лесных цветов, раскрывающихся только в полнолуние, бил в ноздри резкостью выдержанного спирта.       «Странно», — думал Геральт, продвигаясь все дальше в лесную глушь. Задание это не нравилось ему с самого начала. Слишком уж туманны россказни о неком крылатом существе. Признак массовой истерии, ясное дело, но что-то же напугало караванщиков?       Идти вперёд без ясного ориентира — затея бесполезная и, к тому же, грозила затянуться. Потому ведьмак решил прибегнуть к своему чутью и ещё более обострить два органа чувств, на время лишившись органа третьего. Он остановился на небольшой поляне и закрыл глаза, сосредотачиваясь на запахах и звуках. Неприятно гудела сова, раздражая и без того паршивое настроение, громко выдохнула оставленная в лагере позади Плотва, — или другой зверь? — мелкие твари шелестели средь кустов и меж деревьев, зная, что на их территорию ступил чужак. Ни единого признака опасности, выходящего за пределы сил лесных зверей.       И всё же что-то было не так. Неприятно холодило затылок, тревогой заскользило по позвоночнику в привычном понимании, ибо интуиция редко его подводила. О его присутствии прознали не одни лишь животные.       Внезапно ведьмак ощутил на себе чей-то взгляд. Сверху.       Он резко вскинул голову.       Там, на фоне болезненно-белого лунного цветка, кружила тень. Это вовсе не полёт голодного хищника, высматривающего жертву среди жалкого в своём страхе человеческого племени. Нет, совсем нет. Это танец. Огромный нетопырь скользил по потокам ночного ветра, вырисовывая немыслимые, завораживающие пируэты, словно бросая вызов самому небу. И в этой жуткой, нечеловеческой грации было нечто такое, от чего внутри Геральта странным образом ёкнуло. На мгновение он забыл о серебряном мече за спиной. Он просто смотрел, как кто-то другой, там, наверху, наслаждается абсолютной свободой — той самой свободой, которую сам ведьмак, скованный долгом и судьбой, потерял давным-давно.       Существо кружило, словно изучая ведьмака, наблюдая за его реакцией, затем сделало резкий вираж и стремительно спикировало вниз, в последний момент выровняв полет и пронесясь над самой головой Геральта.       Поток воздуха взъерошил белые волосы. Ведьмак инстинктивно пригнулся, очнулся наконец таки рассудок, а рука потянулась к серебряному мечу. Серебро с тихим, полным скорбной жажды свистом покинуло ножны. Рукоять — продолжение руки, привычная тяжесть, единственная опора в мире, где ничему нельзя верить.       Тварь сделала еще один круг и снова спикировала. Геральт упёрся ногами в землю, занял боевую стойку, но привычное в боях с чудовищами чувство угрозы не желало пробуждаться. Существо играло, демонстрируя свои лётные навыки. Оно выполняло невероятные с виду манёвры: резкие повороты, мертвые петли, пируэты и спирали. Казалось, нетопырь упивался полётом, наслаждался собой и стёртой гранью между ним и человечеством, которая позволила ему на краткий миг побывать тем, кем был он при рождении.       Геральт не мог не признать — зрелище завораживало. В действиях существа не было ни страха, ни первобытной ярости, лишь чистая эйфория полёта. Создание, чуждое обычному миру, не вписывающееся ни в какие рамки человеческой нормы, вызывало необыкновенное чувство родства.       «Кто ты?» — мысленно вопросил он, зная, что большинство существ не способны, как Йэннифер, читать его мысли. Но вопрос словно повис в воздухе тяжёлым маревом.       Магия полнолуния связывает судьбы слишком тесно. Тень в небе замерла, словно наткнувшись на невидимую преграду — на его, Геральта, пристальный взгляд. И камнем рухнула вниз.       Тварь приземлилась в нескольких шагах, бесшумно, лишь сминая прелые листья огромными когтями. Смерть во плоти. Воплощение людских кошмаров, из-за которых сейчас дрожал караван. Геральт напрягся, готовый к броску, мышцы превратились в сталь, просчитывая угол удара, но… броска не последовало. Кожистые крылья взмахнули лишь раз, а после сложились. Кем бы ни было чудовище, оно не скалилось, не пыталось взять профессионального охотника на подобных ему страхом. Оно лишь смотрело. Лунный свет выхватил из мрака глаза — антрацитовые, глубокие, как сама ночь, и удивительно разумные.       Что-то неуловимо знакомое было в этом взгляде. Геральт напряг память. Он где-то встречал такие глаза — внимательные, мудрые, с искрой интеллекта, не свойственной диким тварям.       Он осторожно двинулся к существу, крепко обхватывая ладонью меч. Нетопырь не шевелился, лишь следил за приближением ведьмака. В позе его не находилось и отблеска страха, только спокойное ожидание. Когда расстояние между ними сократилось до нескольких шагов, Геральт остановился. Они изучали друг друга — два ночных создания, два изгоя, оказавшихся на одной поляне под светом полной луны.       — Ты не боишься меня, — заметил Геральт вслух, не ожидая ответа.       К его удивлению, нетопырь издал тихий звук, похожий на хмыканье, и слегка наклонил голову, как будто в знак согласия.       Геральт нахмурился. Разумное поведение… знакомый взгляд…       Мысли споткнулись, с размаху наталкиваясь на абсолютную абсурдность происходящего. В красивых чёрных глазах крылось нечто до боли знакомое, непостижимо осознанное. Разум ведьмака отчаянно сопротивлялся, цепляясь за реальность, где мёртвые остаются мёртвыми, где чудес не бывает, меньшее зло приводит к страданию ближайших из существ, а чудовища подлежат уничтожению.       «Нет, — глухо бился пульс в висках. — Этого не может быть. Морок. Жестокая иллюзия отравленного магией леса».       Но этот взгляд… Так не смотрят перед нападением. Так смотрят, когда спустя долгую, мучительную вечность находят того, кого уже и не чаяли найти. В этих чёрных провалах читалась усталость, бесконечная мудрость и… тепло?       Почему тогда его руки слабели? Почему серебро, еще секунду назад казавшееся спасением, сейчас ощущалось как самое страшное, непростительное предательство?       Нетопырь сделал шаг вперёд. Медленный. Осторожный. Словно боялся, только боялся не нападения, а того, что ведьмак сорвётся и тогда долгожданной встрече настанет конец. Словно сам боялся напугать.       Геральт сглотнул вставший в горле ком. Он должен был ударить. Должен был исполнить заказ торговцев. Высшего вампира не убить, однако ранить, сделать нуждающимся в регенерации, как делал он это уже раньше… Но пальцы сами собой разжались, теряя хватку. Серебро, ещё мгновение назад бывшее продолжением руки, вдруг стало непомерно тяжёлым, чужим. Пальцы, привыкшие к рукояти как к единственной опоре в хаосе миров, вдруг предательски ослабли, словно само тело ведьмака отказывалось подчиняться рефлексам охотника на чудовищ. Меч скользнул вниз, сминая траву — звук этот, тихий и окончательный, отозвался в груди Геральта оглушительным грохотом рухнувших стен. Он сделал шаг, затем другой, чувствуя, как под сапогами ломается не только сухой хворост, но и вся та выверенная годами ложь о собственной бесчувственности. В антрацитовой глубине чужих глаз не было угрозы — там было зеркало его собственного одиночества.       В антрацитовых же зрачках отражалась луна и лёгкая, едва заметная насмешка: «Ну что ты, старый друг, неужели правда собирался меня рубить?»       Ведьмак сделал очередной неуверенный, ломаный шаг навстречу. Вгляделся в антрацитовую бездну звериных глаз, отчаянно ища подтверждения своей безумной догадке, боясь поверить и еще больше боясь ошибиться.       — Регис?..       Имя, которое он годами хранил в самом тёмном углу памяти, сорвалось с губ колючим, болезненным выдохом, будто вместе с ним из лёгких выходил весь тот застоявшийся холод руин замка Стигга. Одно короткое имя, в котором сейчас тонула вся тяжесть пережитой когда-то утраты.       Существо вздрогнуло. И вдруг, ломая все законы природы, подалось вперёд и тяжело, почти изнеможённо, к полному изумлению Геральта, уткнулось огромной, жесткой мордой прямо в его раскрытую ладонь. Доверчиво. Ищуще.       Ведьмак замер. Чувство вины за обнаженный секундой ранее клинок обожгло изнутри. Рука дрогнула, встретившись с сухой, теплой кожей зверя, но он её не отнял. Наоборот — пальцы, привыкшие нести лишь смерть, медленно, с тягучей опаской зарылись в густую, жесткую шерсть на загривке существа. Тот самый громоздкий, свинцовый узел в груди Геральта, душивший его всю дорогу от каравана, наконец-то рассыпался в прах. Нетопырь издал тихий, вибрирующий звук, похожий на рокот, и прижался к его руке сильнее, всем своим монструозным естеством ища в этом простом человеческом жесте утешение.       Прикосновение было тёплым, почти горячим. Кожа нетопыря оказалась на удивление мягкой, бархатистой, совсем не похожей на покрытую чешуей шкуру большинства монстров.       — Не думал, что когда-нибудь буду гладить высшего вампира, — как-то нервно выдавил Геральт, не способный собраться с мыслями.       Нетопырь фыркнул, но не отстранился, отдаваясь наслаждению прикосновений. Ведьмак продолжил осторожно поглаживать его, зарываясь пальцами в шерсть, почёсывая за заострёнными ушами. Тот же прикрыл глаза от удовольствия. Ему было невыносимо горько от того, что он вообще посмел усомниться, посмел достать меч. Прикосновение долгое, таящее за собой не слова и не просьбы о прощении, зато беспросветное доселе понимание того, оба они слишком долго скитались в темноте порознь.       — Ты до смерти напугал тех караванщиков, — сказал Геральт. — Меня наняли убить тебя, знаешь ли. Они тебя видели и думают, что ты собираешься их сожрать       Нетопырь издал звук, похожий на смешок, и закатил глаза — жест настолько человеческий, что Геральт не смог сдержать улыбку.       — Ты жив… Но как, Регис? — спросил ведьмак, продолжая поглаживать тёплую шерсть. — И почему в этой форме?       Нетопырь не мог ответить словами, но его глаза говорили о многом. В них светилась какая-то дикая радость, упоение свободой, которую дарила ночь полнолуния.       Геральт вдруг понял. Полнолуние, время силы для всех магических существ. Время, когда древние инстинкты становятся сильнее разума, когда зов крови звучит громче голоса сознания. Даже такой контролирующий себя вампир, как Регис, не мог полностью игнорировать собственную суть.       — Вот оно что. Решил побаловать себя своими вампирскими замашками?       Зверь, Геральт был уверен, издал смешок. Регис — огромный, пугающий в своем животном обличии Регис — чуть переступил когтями, сминая влажный мох, и прикрыл бездонные антрацитовые глаза. Он поддался навстречу грубой руке совершенно беззащитно, как уставший путник подставляется первому лучу весеннего солнца.       Геральт перевёл взгляд с бездонных антрацитовых глаз на раскинувшуюся над кронами луну. Чудовищная, первобытная форма пульсировала под его ладонью скрытой смертоносной мощью, но зверь лишь кротко и доверчиво жмурился от почёсываний за ухом.       Как часто всё же маска становится более привычной, чем истинное лицо. Столько лет скрываться за фартуком лекаря, пахнуть полынью, анисом, шалфеем, кориандром и ещё несметным количеством трав, поджимать при улыбке губы — и всё ради того, чтобы прятать эту древнюю, крылатую суть. Его пальцы глубже зарылись в густую шерсть. Геральт криво усмехнулся: уж он-то понимал лучше многих. Сколько раз он пытался убедить себя и других, что ведьмаки не испытывают эмоций? Сколько раз надевал маску бесчувственного мутанта, чтобы защитить себя от боли и отвержения? И сколько раз эта маска давала трещину, обнажая человека за нечеловеческими глазами?       Регис, возможно, делал то же самое — скрываясь за обликом безобидного цирюльника, подавляя свою вампирскую сущность, свою жажду и могущество. Однако вампир любил своё дело: ему не было нужды подобно Геральту притворяться тем, что самому не по душе, ибо дело врачевания и помощь людям стали такой же частью его сущности, как клыки и крылья. Тем не менее, в такие ночи, когда луна полна, а магия струилась в воздухе, истинная природа расширяла пределы, расплющивая маски до тех пор, пока те не трескались и листьями не осыпались к их сапогам и когтям.       Геральт гладил его, и с каждым движением загрубевшей ладони казалось, будто он крадёт это мгновение у самой смерти. Это было невозможно. Тихий плач ночного ветра за спиной казался реальнее, чем густая шерсть под его пальцами и тепло чужого, рокочущего дыхания. Внешне — ночной кошмар, тварь, способная одним ударом когтистой лапы переломить хребет волу. Внутри — тот, по кому ведьмак молча, стиснув зубы, скорбел долгие годы, не смея даже надеяться на чудо. Под полной луной невозможное обретает плоть. Мог ли он поверить? Разум, годами тренированный во всём видеть подвох и опасность, отчаянно цеплялся за остатки здравого смысла, но сердце — тот самый орган, который, как шептали люди, у ведьмаков давно вырезали — сейчас мучительно, болезненно оттаивало.       Низкий, вибрирующий звук, зарождающийся где-то в огромной грудной клетке высшего вампира, передавался в ладонь Геральта, пробирал до самых костей. В этой утробной вибрации не было ни капли угрозы. Только прощение. Безмолвное, абсолютное прощение за тот обнаженный мгновением ранее меч. За то, что не смог спасти тогда, в руинах замка Стигга. За каждую пролитую каплю вины, которую ведьмак годами носил в себе, как отравленный клинок под рёбрами.       Регис шумно выдохнул, горячим воздухом овевая лицо ведьмака, и тяжело положил лобастую голову ему на плечо, замирая. Ведьмак покачнулся — вес был немалый, но удержался. Тёплая кожа прижалась к его шее, и он почувствовал, как по коже пробежала дрожь — не от холода, а от странного, почти забытого ощущения близости. Это всё луна, думалось ему, иначе бы его сейчас захлестнуло чувство неловкости.       Это была странная, дикая картина, скрытая от чужих глаз серебряными нитями лунного света. Охотник и чудовище. Человек, лишенный права на нормальную жизнь, и монстр, сохранивший в себе больше человечности, чем весь тот караван, трясущийся от страха на тракте. Геральт зарылся пальцами глубже в шерсть зверя, прикрыв глаза. Ему казалось, что если он сейчас разомкнёт объятия, морок рассеется, и он вновь останется один в этом проклятом лесу.       Но полная луна безжалостна. Она отмеряет время, равнодушно скользя по кронам и напоминая о долге. Где-то там, за плотной стеной деревьев, замерли люди. Они сжались в комки собственного страха, отсчитывая удары пульса, ожидая, когда наёмник вернётся. Ожидая, когда он принесет им голову того, кто сейчас так доверчиво и миролюбиво дышал ему в шею.       Геральт тяжело, прерывисто вздохнул. Пальцы на мгновение замерли, перестав оглаживать загривок. Узел в груди, только-только распутавшийся, вновь начал стягиваться — уже от другой, сугубо практической проблемы.       — Знаешь, я должен вернуться к каравану, — произнёс наконец Геральт. — Они ждут, что я убью страшное чудовище.       Нетопырь поднял голову, внимательно глядя на ведьмака. В его глазах читался вопрос. И, казалось, ответ на него он выхватил из самого воздуха. Высший вампир даже в такой форме оставался существом поразительного интеллекта. Неохотно, с тихим, почти жалобным вздохом тот отстранился, разрывая такой нужный им обоим контакт. Воздух между ними вмиг стал холоднее. В антрацитовых глазах, когда они вновь встретились со взглядом Геральта, мелькнуло древнее понимание. Никаких упрёков. Никакой обиды. Только безмолвное осознание того, как устроена эта жестокая, застрявшая в своих предрассудках реальность. Люди не поймут. Люди увидят лишь клыки и размах крыльев.       — Нет, не волнуйся, — усмехнулся Геральт. — Я скажу им, что выследил и прогнал крупного грифона или виверну. Что-нибудь придумаю. Просто… не летай больше над дорогой, хорошо? По крайней мере, пока караван не пройдет.       Регис коротко, согласно моргнул. Он расправил крылья — два огромных, сотканных из самой темноты полотна, закрывших собой половину звездного неба. Геральту нужно было возвращаться. Лгать, как он лгал уже тысячу раз ради спасения тех, кого мир клеймил чудовищами.       Один мощный, оглушительный взмах — и ветер с силой ударил в лицо ведьмака, бросая под сапоги сухие листья. Огромная тень бесшумно оторвалась от земли, взмывая к спасительному серебру луны. Геральт стоял, запрокинув голову, и смотрел, как силуэт его друга растворяется в ночном небе.       «Какими же глупыми бывают люди», — подумал он. Они видели в этом прекрасном создании лишь угрозу, чудовище из кошмаров. Не замечая грации, силы, красоты. Впрочем, разве не так же большинство людей относилось и к самому Геральту? Видя лишь мутанта, убийцу чудовищ с нечеловеческими глазами, а не человека, способного на сострадание, дружбу… любовь.       Ему предстояло сочинить историю о победе над несуществующим чудовищем. Еще одна маленькая ложь в мире, полном предрассудков. Еще одна защита для тех, кто отличается от остальных. «И, возможно», — размышлял он, — «это не самая худшая цена за возможность быть собой хотя бы иногда, под светом полной луны».       На губах ведьмака, вопреки тяжести предстоящей лжи, впервые за много лет расцветала, подобно луне, слабая, едва заметная улыбка. Ночь больше не казалась ему мёртвой.