II
20 апреля 2026 г., 14:52
Чувствовалось, будто лес отпускал его неохотно, хотя совсем ещё давно с той же неохотой тот его пускал. С каждым шагом прочь от залитой серебром поляны густая, пульсирующая магия полнолуния истончалась, уступая место обыденной, колючей ночной сырости. Завеса между мирами, ещё недавно разорванная одним лишь взглядом антрацитовых глаз, беззвучно смыкалась за спиной ведьмака. На кончиках пальцев чудилось фантомное тепло жёсткой шерсти, и ощущение это было реальнее, нежели тяжесть мечей за плечами.
Караван, разумеется, своего места пребывания не сменил и ждал там же, где он его оставил. Сбившиеся в жалкую кучу телеги, тусклые сполохи наспех разведённых костров и люди — сжатые в комки собственного ужаса, настороженно вглядывающиеся во тьму. Стоило Геральту выйти из теней в круг неверного света, как звенящая тишина раскололась. Запах людского страха никуда не исчез, он лишь мгновенно мутировал, превратившись в липкую, трусливую настороженность, едва они поняли, что ведьмак возвратился один. Ни отрубленной чудовищной головы, истекающей кровью в руке, ни даже пятен крови на броне.
— Тварь ушла, — оповестил их Геральт, и слова разбились сотней ничтожных осколков, впившихся в плоть их и без того обширных подозрений. — Ранил её, в общем. К тракту она больше не вернётся, а вы можете ехать дальше. Путь свободен.
Тревожная тишина среди них сродни пустому колодцу, куда всё валилось и пропадало безвестно, чего не избежали и ведьмачьи заверения. Геральт молча наблюдал, как вместе с иллюзией опасности неуловимо меняются сами люди. Сгорбленные плечи распрямлялись. Оружие, которое минуту назад судорожно сжимали белеющие пальцы, теперь небрежно опустили острием в грязь. Широко распахнутые от ужаса глаза сужались, вновь приобретая привычное, колючее выражение тупой подозрительности. Иллюзия опасности миновала, и вместе с ней спала та фальшивая нужда, что заставила их просить о помощи. Животная паника вновь отошла на задворки рационализма, уступив место чему-то куда более мелочному и грязному. Человеческому естеству.
Мартин Стольц грузно шагнул вперёд. В его движениях не было более заискивающей дрожи; тучный купец надменно выпятил грудь и скрестил руки.
— С чего б нам это тебе верить? — Торговец сплюнул под ноги, скрестив руки на груди. — А где доказательства? Где трофей? Может, ты просто отсиделся в кустах, пока эта крылатая паскуда сама не улетела?
«Да, примерно так и было, только в кустах вместе отсиживались», — промелькнула на краю сознания язвительная мысль. Геральт всмотрелся в потное, покрасневшее лицо купца, ожидая привычной вспышки глухого раздражения. Но внутри было пусто. Только тоскливое отчуждение копошилось в лёгких. Сколь неисчислимое количество раз видел он это превращение — от слезливых мольб до брезгливого презрения, от скулящих жертв в высокомерных хозяев, стоило угрозе исчезнуть. Люди слабы перед лицом вездесущей стихии ночи, но стоит солнцу или спасителю отвести беду, как они вновь спешат возвыситься над тем, кто сохранил им жизнь.
Рукопожатие? Отсутствие рукопожатия — ещё сущие пустяки. Кошель с жалким звоном ударился о дорожную пыль у сапог ведьмака, выплюнув пару серебряных и горсть медяков. Едва ли половина от того, что они сулили, когда тряслись под телегами.
— Половина за незаконченную работу, колдун. И скажи спасибо, что вообще плачу. Нет головы — нет полного уговора. Бери свои гроши и проваливай, пока мы не спустили на тебя собак. От вас, выродков, вечно одни беды.
Ветер пустил по воздуху пепел от костра. Геральт медленно, не меняясь в лице, наклонился и поднял монеты. Пальцы, которые совсем недавно, с замиранием сердца, гладили морду высшего вампира, теперь сжимали грязный металл человеческой жадности.
Он мог бы выхватить меч. Мог бы одним ударом научить их вежливости, заставить умыться собственным страхом во второй раз. Любой другой наёмник так бы и поступил. Но стоя здесь, под обстрелом их презрительных, полных суеверной ненависти взглядов, Геральт чувствовал лишь усталость. Этот конфликт был нелеп. Эти люди, с их жалкими медяками и мелкой злобой, казались сейчас нереальными, выцветшими на фоне того абсолютного, оглушающего чуда, что произошло с ним в лесной чаще. Их оскорбления не задевали даже самых дальних струн его души, потому что душа эта сейчас была надежно укутана теплом, обретённым заново.
Что значила эта недоплаченная горсть монет по сравнению с тем, что Регис здесь? Что значило их презрение по сравнению с тяжестью лобастой головы, доверчиво лёгшей ему на плечо?
Ничего. Меньше, чем ничего.
Геральт молча спрятал монеты за пазуху. Он не удостоил торговца ответом. Лишь повернулся спиной, легкомысленно подставляя её тем, кто ненавидел его просто за факт существования. Один тихий свист — и из мрака, ступая мягко и привычно, вынырнула Плотва. Ведьмак забрался в седло. Он не оглянулся на караван, когда тронул поводья. Позади оставалось убогое людское племя, обречённое вечно бояться теней. А впереди лежал тракт, залитый спокойным светом луны.
***
Под мягкой бледностью светила дорога могла показаться бесконечной, но впервые за долгие годы это не вгоняло в тоску. Тракт стелился под копыта Плотвы мягко, серебряной лентой разрезая тьму, и лес вокруг точно знал: покой в душе всадника более нарушить нельзя. Человеческая злоба, брошенная ему вслед вместе с жалкими медяками, уже растворилась в воздухе; тихий скрип потёртого седла и мерное дыхание лошади сокрыли ту фантомную горечь, какая еще недавно могла бы с лёгкостью снести всякую веру в справедливость. Впрочем, нечего было сносить, ибо и веры давно уже нет. Да и не нужна она Геральту. Что ему до тех слепых, немощных в своём страхе людей, если они не способны разделить его чувство прекрасного. Он отъехал достаточно далеко. Запах страха, кислого пота и дыма от костров окончательно выветрился, уступив место чистой, первозданной свежести влажного мха и хвои. Ветер пустил по воздуху мелкие пылинки, легкомысленно играя с тенями деревьев. Одна из этих теней вдруг отделилась от тёмных крон. Огромный, грациозный силуэт бесшумно скользнул над землёй, сделав широкий круг, и плавно, с нечеловеческой грацией порхнул дальше, маня за собой, призывая в последний раз довериться чудищу. Регис ждал его. Высший вампир не ушёл в чащу, не растворился в ночи. Он последовал за ним, скрываясь от людских глаз, чтобы убедиться, что с Геральтом всё в порядке. Видел ли? Наверняка видел. Ему на миг стало неловко, что перед лицом лучшего друга пришлось лезть в грязь ради пары ломаных грошей. Ведьмак дёрнул поводьями. Плотва, привыкшая к странностям своего хозяина, лишь тихо фыркнула, не выказывая ни малейшего страха перед исполинской тенью, полетевшей вглубь леса. Незваного гостя всё по-старому пытались задеть костлявые ветви, заставить истечь кровью и напитать землю, принадлежавшую порождениям природы и тьмы. Человеческая дорога проводила здесь конечную черту, и дальше следовал путь диких зверей, каким не страшны были заросли и кочки, сплетения деревьев и кустов. Поваленные ветром дубы и бесконечные корни медленно подвели его к иному миру, не требуя даже портала, зная, как тот их ненавидит. Он спешился на краю бесконечного цветочного поля. Плотва беззвучно ступала по густому ковру из васильков и ромашек, поднимая в воздух терпкий, пьянящий аромат полевых трав. Под серебристым светом луны колышущееся море цветов казалось сказочным сном. Медленно, словно совершая некое забытое таинство почитания перед существами из высших звеньев пищевой цепи, Геральт стянул с рук жёсткие, пропитанные дорожной пылью перчатки и заткнул их за пояс. Его пальцы зарылись в высокие стебли. Ему необходимо было ошпариться об эту невозможную реальность, чтобы убедиться: мир не играет с ним жестокую шутку, насылая одновременно чудовищный и прекрасный морок. Исполинская фигура Региса возвышалась посреди моря цветов. Нетопырь словно прорастал из этой дикой красоты. Регис потянулся к нему первым. Огромное кожистое крыло опустилось на плечи Геральта, отсекая ночной холод. Тьма под этим плотным сводом пахла сухими травами, свежими колокольчиками и тем давно забытым, абсолютным покоем, который бывает только рядом с близким другом. Да чего уж таить — лучшим другом. Воздух сорванным, судорожным выдохом покинул лёгкие ведьмака. Обнажённые, покрытые сеткой застарелых шрамов руки подались вперёд и слепо зарылись в горячую жесткую шерсть на массивных скулах зверя. Под подушечками пальцев тяжело и мерно билась чужая жизнь. В мерцающих антрацитовых глазах напротив не было ничего от чудовища — лишь бездонная, смывающая всю накопившуюся горечь нежность. Регис издал глубокий, вибрирующий в самой груди рокот. Этот звук дрожью отдался в ладонях ведьмака, пробираясь под кожу, согревая замёрзшую душу. Вампир тяжело, с абсолютным доверием уткнулся лбом в грудь Геральта, туда, где под курткой мерно билось замедленное сердце мутанта. Геральт обнял эту огромную, страшную голову обеими руками, прижимая к себе, зарываясь лицом в пахнущую ночным ветром и сухими травами шерсть на загривке. — Чёрт бы тебя побрал, Регис. Ты жив. Регис горячо, успокаивающе выдохнул прямо в шею ведьмака, словно говоря: «Вернулся я, Геральт, вернулся. Ты всегда был слишком мнительным». Он потёрся щекой о грубую куртку Геральта, как огромное, истосковавшееся по ласке животное, требуя и отдавая тепло в ответ. Геральт же завёл руку дальше, почёсывая там, где кожистая мембрана крыльев переходила в бархатистую спину. В лунном свете глаза Региса казались бездонными. Он не говорил, ведь в этой форме речь была ему недоступна, но говорил всем телом. Он ткнулся мордой в щёку ведьмака, потом ниже — в ключицу, в вырез рубахи. Тёплое дыхание обожгло кожу. В густом, напоенном светом полной луны воздухе разлилось осязаемое напряжение. Оно не имело ничего общего с угрозой или страхом. Это электрический, вибрирующий разряд двух столкнувшихся стихий — магии, пронизывающей чащу, и той древней, колоссальной силы, что таилась в крови высшего вампира. Струна реальности вокруг них с безмолвной жаждой натянулась до предела. — Регис… — Геральт сглотнул. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Его вопрос проигнорировали. Вампир опустился ниже, лбом прижавшись к груди, прямо у сердца. Геральт почувствовал, как мощные когти осторожно, почти нежно обхватили его бёдра — не сжимая, просто удерживая. Он закрыл глаза. — Ладно, — прошептал он. — Ладно… только не кусай. Регис поднял голову и посмотрел на него так, будто Геральт сказал глупость века. Потом он снова уткнулся в грудь ведьмака и замер, слушая биение сердца. Геральт обнял его за шею обеими руками и запрятал лицо в тёплый мех между ушами. Тело нетопыря — исполинское, пугающее в своей первобытной мощи — обдало ведьмака невероятным жаром. Этот жар плавил ледяной панцирь многолетнего одиночества, пробирался под грубую кожу куртки, согревая до самых костей. Огромные кожистые крылья с тихим шелестом сомкнулись за спиной Геральта плотнее, чем тогда, образуя непроницаемый купол. Они отсекли их обоих от ночного леса, от ветра, от всего остального мира, которому нет и не может быть до них дела. Напряжение в воздухе искрило, оседая на коже невидимой, покалывающей росой. Регис издал новый звук — уже не просто рокот, а глубокую, прерывистую вибрацию, похожую на тяжелый вздох существа, сбросившего непосильную ношу. Он тяжело переступил когтями, подстраиваясь под человека, и почти безвольно вновь уронил голову на плечо ведьмака. В этом жесте столько чувственности, столько немыслимой для высшего вампира покорности моменту, что у Геральта перехватило столь тщательно контролируемое дыхание. Жёсткие пальцы ведьмака безотчётно, с жадной потребностью оглаживали бархатистую мембрану крыльев, перебирали жёсткий ворс на загривке, гладили выступающие лопатки зверя. Регис же тёрся огромной мордой о его шею, ластился, словно ища ещё большего контакта, не в силах насытиться этим теплом. Лицо ведьмака — по-прежнему изрезанное шрамами, привыкшее к суровым маскам, — сейчас теряло свой обычный, бесстрастный облик. Острая тоска вмиг становилась светлой, тяжесть долга воском плавилась под жаром чужого дыхания. Но даже сейчас, когда эмоции, казалось, должны были вконец затмить разум, въевшаяся под кожу ведьмачья натура брала свое. Геральт был охотником. Вся его жизнь, каждое движение и мысль веками строились на доскональном знании тех, кто скрывается во мраке. И как бы сильно ни сжималось его оттаявшее сердце, мозг мутанта не мог за раз отключиться. Когда еще представится шанс вот так, без риска быть разорванным в клочья, изучить высшего вампира в его истинном, нечеловеческом обличии? Пальцы, вначале слепо искавшие и даровавшие утешение, внезапно сменили ритм. Въевшаяся под кожу привычка препарировать чудовищ, машинально выискивая уязвимости, взяла своё, но сейчас ею двигал не инстинкт убийцы, а жадное, почти восхищённое любопытство. Ладони скользнули вдоль массивной шеи. Под жёсткой шерстью, словно стальные канаты, переплетались мышечные волокна — безупречный, лишённый малейших изъянов механизм, созданный самой природой иного мира. Любой другой хищник разорвал бы глотку за одно лишь прикосновение к сонным артериям или сочленениям крыльев. Но Регис лишь глубоко, рокочуще выдохнул. Нетопырь тяжело переступил когтями и слегка приподнял крыло, безмолвно и абсолютно добровольно открывая доступ к самым легкоранимым точкам. В этом поразительно осознанном жесте читалось абсолютное доверие, от которого у Геральта перехватило дыхание. Утробный, вибрирующий рокот в огромной грудной клетке стал чуть более прерывистым и приобрёл новые, едва уловимые насмешливые нотки. Регис читал Геральта как открытую книгу. Он знал, что этот легкий массаж мышц и прощупывание сухожилий — вовсе не поиск слабых мест для удара мечом. Напротив, именно так, со всей прямолинейностью проявлялось ответное ведьмачье доверие и интерес. Геральт позволил себе слабую, едва заметную ухмылку, скользнув рукой по выступающей, мощной грудине зверя, прислушиваясь к медленному, как удары кузнечного молота, биению чужого сердца. Охотник изучал самое смертоносное существо на Континенте вовсе не для того, чтобы найти способ его убить, а лишь завороженно восхищаясь абсолютным совершенством его формы. Пальцы осторожно, прощупывая каждый позвонок, спустились к лопаткам, туда, где крепились исполинские крылья. Геральт с профессиональным восхищением подметил неестественную, но совершенную гибкость суставов. Он провел подушечками пальцев по самой мембране — перепонка казалась обманчиво тонкой, напоминающей дорогую перчаточную кожу, но под ней ощущалась такая колоссальная прочность, которую не пробил бы ни один арбалетный болт. Под кожей мерно, горячо пульсировала густая сеть вен. Температура тела нетопыря была значительно выше человеческой, от него исходил сухой, ровный жар, не свойственный хладнокровным тварям, к каким причисляли обыкновенно вампиров. От груди, мерно вздымающейся под жёсткой шерстью, ладонь скользнула ниже, ведомая всё тем же безотчётным, изучающим порывом. Внезапно ритм, прежде лишь сменённый, теперь поломался. Под пальцами Геральта исполинское тело зверя внезапно заледенело, натянувшись всеми своими волокнами, а в следующую секунду пробилось крупной, судорожной дрожью. Утробная вибрация в груди вампира оборвалась, сменившись рваным, влажным выдохом, обжёгшим шею ведьмака. Исследовательский интерес мгновенно испарился, безжалостно вытесненный густым, осязаемым электричеством. — Регис? — негромко позвал он, пытаясь отстраниться и посмотреть в глаза нетопыря. Но вампир не отпускал. Его крылья крепче сомкнулись вокруг ведьмака, превращая кокон почти в ловушку. Массивная голова опустилась ниже, к шее Геральта, и теперь вампир не просто тёрся мордой — он принюхивался. Глубоко, жадно, втягивая воздух ноздрями прямо у пульсирующей артерии на горле ведьмака. Геральт замер. Его инстинкты охотника кричали, требуя отпрыгнуть, выхватить серебро, защититься. Но разум — тот самый разум, который знал Региса и верил ему беспрекословно — твердил: доверься ему, он не причинит вреда. Язык существа прошёлся по шее Геральта — медленно, от ключицы к подбородку, оставляя влажный след. Ведьмак почувствовал, как по его позвоночнику прокатилась волна жара, причиной которому вовсе был не страх. — Регис… — Голос дрогнул. — Ты… ты слишком близко. Вампир в ответ поднял голову, язык нечайно скользнул в опасной близости от рта — движение непреднамеренное, но от этого не менее жгучее. Геральт вздрогнул всем телом. Его пальцы, всё ещё зарытые в мех на загривке нетопыря, непроизвольно сжались, превращая поглаживание в нечто более требовательное. И Регис… Регис зарычал. Это был глубокий, вибрирующий звук, который начался где-то в груди и прокатился по всему телу. Такого Геральт от него не слышал никогда. Исследовательский интерес, ещё секунду назад служивший ведьмаку надёжным щитом от захлёстывающих эмоций, вдруг разбился вдребезги о внезапную, осязаемую реальность. Рука наткнулась на нечто крупное, пульсирующее тяжелым, влажным жаром и совершенно недвусмысленное. Геральт замер. Дыхание, до этого ровное, вдруг сбилось, царапнув горло пересохшим воздухом. Анатомия чудовища, которую он так хладнокровно пытался разложить по полочкам в своей голове, мгновенно утратила всякий исследовательский смысл. Под сводом кожистых крыльев, отрезавших их от холодного равнодушия леса, пространство внезапно сжалось, стало невыносимо тесным. Густая магия полнолуния, разлитая в чаще, казалось, теперь пульсировала не в воздухе, а прямо под его онемевшими пальцами. Это дико. И до одури будоражаще. Ведьмак почувствовал, как его собственное тело откликнулось. Сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым — контроль над собственным метаболизмом был уничтожен вдребезги. Проклятые ведьмачьи мутации — они делали его более чувствительным ко всему: к запахам, прикосновениям, температуре. И сейчас каждое движение тёплого языка по его коже отзывалось где-то внизу живота пульсирующей волной. — Мелитэле… — выдохнул он, зажмурившись. Регис, словно почувствовав изменения в теле ведьмака, внезапно притих. Он застыл, не убирая морды от шеи Геральта, и теперь ведьмак слышал, как вампир шумно втягивает воздух. Принюхивался. Считывал запахи. Ведьмачий контроль, выкованный десятилетиями муштры и мутаций, дал глубокую трещину. Геральт не отдёрнул руку. Разум кричал о том, что нужно отстраниться, вернуть всё в русло безопасного, дружеского утешения, но тело отказывалось подчиняться. Вместо этого пальцы дрогнули, едва заметно, словно обжёгшись, но остались на месте. Рука Геральта, привыкшая нести смерть, сейчас стала проводником совершенно иной, пугающей в своей откровенности силы. В огромной грудной клетке высшего вампира тот прежний, успокаивающий рокот сорвался. Звук оборвался на низкой, хриплой ноте, сменившись тяжелым, рваным выдохом, который раскаленной волной окатил шею Геральта. Регис — древний, мудрый Регис, запертый сейчас в теле ночного кошмара, — отреагировал на эту случайную заминку с пугающей, животной честностью. Инстинкты формы, помноженные на влияние полной луны и невероятную близость того, кого он так долго искал, взяли верх над холодным рассудком мыслителя. Огромное тело нетопыря напряглось, как натянутая тетива. Мышцы под шерстью закаменели, а кожистый купол крыльев вокруг них дрогнул и сомкнулся еще плотнее, почти удушающе, словно вампир боялся, что ведьмак сейчас отшатнется, сбежит, испугавшись этой обнаженной, неконтролируемой жажды. Зверь подался вперед, стирая последние миллиметры пространства между ними, и тяжело, отчаянно втёрся в замершую ладонь Геральта. — О нет. Нет-нет-нет, — забормотал Геральт, чувствуя, как собственное возбуждение давало о себе знать, ломая окончательную границу между дружбой и полнотой луны. Штаны предательски натягивались, и между ними оставалось всего несколько слоёв ткани, отделяющих его от… от этого. Иллюзия того, что между ними возможна лишь платоническая скорбь по ушедшим временам, сгорела дотла в этом напоенном запахом хвои, мускуса и чужого желания воздухе. Геральт медленно, преодолевая внезапную, вязкую слабость в коленях, поднял взгляд и посмотрел в антрацитовые глаза существа. В их бездонной темноте больше не было спокойной мудрости. Там плескался голод — не тот, что гонит монстров на тракты убивать людей. Это был иной голод — древний, зовущий, болезненно-острый и абсолютно человеческий в своей отчаянной нужде. — Регис… — Геральт сглотнул, его голос стал хриплым. — Ты… ты понимаешь, что делаешь? Или сейчас говорит только инстинкт? Вампир медленно, почти церемонно, лизнул его в губы. Полностью. От подбородка до носа. Влажный, горячий язык оставил за собой дорожку огня. Геральт застонал — негромко, почти беззвучно, но этого хватило. Регис зарычал снова — торжествующе, обладающе — и прижался к нему всем телом. Теперь ведьмак чувствовал каждый дюйм горячей кожи, меха и мускулов вампира. И то, что пульсировало прежде лишь в ладони, вплотную прижалось к животу. Ведьмачий рассудок, привыкший веками раскладывать мир на угрозы, мишени и сухие факты, окончательно капитулировал перед той иррациональной, обжигающей правдой, что оказалась в его руках. Контроль, за который Геральт цеплялся всю дорогу от каравана, оказался лишь фантомом, материализовавшимся от сложенных вовсе не в знак Ирден пальцев. «Исследовать — так до конца», — пронеслась в голове шальная, немыслимая для прежнего, застёгнутого на все перевязи брони Белого Волка мысль. И он медленно, с тягучей, почти пугающей осознанностью сжал пальцы. Воздух под плотным сводом кожистых крыльев, казалось, мгновенно выгорел. Высший вампир вздрогнул так крупно, словно через его исполинское тело пропустили разряд чистой молнии. Прежний тяжёлый, утробный рокот, до того прятавшийся в глубине огромной груди, сорвался в отчаянный, глухой и совершенно беззащитный выдох. Зверь — древний, смертоносный хищник, способный одним движением перервать хребет мантикоре, — подался вперед с такой слепой, сокрушительной покорностью, что у Геральта на мгновение потемнело в глазах. Под грубой, покрытой мозолями ладонью билась звериная, раскалённая до предела жизнь. Это единственное, полное собственнической решимости движение ломало последние барьеры, рвало те невидимые струны, что веками отделяли человеческое естество от чудовищного. Геральт не был более наёмником, не был мутантом, лишённым чувств, а Регис перестал быть пугающим порождением мрака. Здесь, в эпицентре густой магии полнолуния, скрытые от равнодушного света звёзд, они стали просто двумя бесконечно истосковавшимися созданиями, отчаянно ищущими спасения друг в друге на краю бездны. Антрацитовые глаза напротив расширились, теряя последние крохи холодного рассудка мыслителя. В этой кромешной тьме тонул целый океан невысказанной, копившейся годами жажды. Геральт, чувствуя, как в его собственной груди нить лунного света затянулась до сладкой, болезненной истомы, сделал то, чего не позволил бы себе ни с кем другим в этом мире. Он не отстранился. Напротив, он чуть сместил хватку, отвечая на чужое напряжение, поощряя эту невероятную, искрящуюся уязвимость, которую вампир доверил только ему. Изодранная шрамами рука пришла в движение — медленное, тягучее, изучающее этот новый, обжигающий рельеф чужого желания, принимающее его целиком и безоговорочно. Огромное тело нетопыря пробила крупная дрожь. Регис больше не мог удерживать вес. Его голова бессильно, тяжело рухнула ведьмаку на плечо, чудом не сбив того с ног. Горячее, рваное дыхание зверя, обжигающее шею Геральта, стало единственным ритмом, имеющим значение в этой сошедшей с ума ночи. Вампир вжимался в него, тёрся жёсткой шерстью о куртку, полностью отдаваясь на милость чужих рук, пока магия леса вокруг них пела свою самую дикую, не терпящую никаких запретов песню. — Давай, дружище, не сдерживайся. Слова звучали хрипло, почти грубо, но в этой типично ведьмачьей, показной небрежности скрывалось именно то абсолютное разрешение, в котором вампир отчаянно нуждался. И слово «дружище», брошенное в такой откровенный, заряженный похотью момент, послужил последним непройденным рубежом. Оно говорило: я знаю, кто ты, я принимаю тебя любого, даже такого. Последние остатки человеческого контроля, которые Регис из последних сил пытался удержать в этом зверином теле, сгорели без следа. Глухой, утробный рык, зародившийся в исполинской груди, сорвался в тяжёлый, вибрирующий стон. Зверь тяжело, всем своим колоссальным весом навалился на Геральта. Ведьмаку пришлось широко расставить ноги, чтобы плашмя не потонуть в море светлых лепестков под напором этой раскалённой, пульсирующей мощи. Однако крылья Региса, несмотря на дикость происходящего, мягко легли под затылок Геральта прежде, чем тот коснулся земли. Огромные когти нетопыря с глухим хрустом вонзились в почву по обе стороны от ведьмака, ища опору, пока кожистый купол крыльев над ними начинал мелко, лихорадочно дрожать. Геральт не отступил. Выкованный десятилетиями муштры рефлекс контролировать ситуацию брал своё даже здесь. Его рука, жёсткая от мозолей, сомкнулась плотнее и пришла в движение — уверенно, с нарастающим, тягучим нажимом. Анатомия зверя чужда, пугающа в своих масштабах и температуре, но пальцы охотника быстро отыскали желанный ритм, подстраиваясь под рваное, задыхающееся дыхание, обжигающее его шею. От одного этого он готов был к собственному позору запятнать свои штаны прямо здесь и сейчас. Жар под его ладонью становился невыносимым, влажным, скользящим. Высший вампир подавался навстречу каждому движению руки с жадной, слепой потребностью животного, сходящего с ума от долгого воздержания и внезапно обрушившейся на него ласки. Регис тёрся мордой о плечо и шею ведьмака, почти скуля, не в силах сдерживать рвущиеся из глотки звуки. В нос Геральту бил густой, одуряющий запах мускуса, ночной хвои и концентрированного возбуждения. Это дико. Это выходило за все мыслимые рамки того, что Белый Волк мог себе представить, но, глядя на то, как смертоносное чудовище плавилось и дрожало в его руках, полностью отдав себя на ведьмачью милость, он чувствовал лишь тёмное удовлетворение. — Тише, тише… я с тобой, вампир, — бормотал Геральт, свободной рукой крепко вцепляясь в густую шерсть на загривке вампира, чтобы тот не потерял равновесие в своем животном трансе. Его пальцы внизу заскользили быстрее, бескомпромиссно ведя зверя к грани. В этом плотном, скрытом от всего мира мраке под крыльями не было места стыду, не было места морали людей с тракта. Была только бьющаяся под руками жизнь того, кого некогда он считал мёртвым, и абсолютная, не требующая слов готовность Геральта провести его через это пламя до самого конца. Но даже на краю этого слепого безумия, тонув в ощущениях, Регис оставался Регисом. Его обострённые до предела звериные инстинкты, сейчас слившиеся с остатками аналитического разума, улавливали малейшие изменения в густом воздухе под сводом крыльев. Сквозь тяжелый запах ночной хвои и собственного одуряющего мускуса высший вампир безошибочно вычленил другой аромат. Резкий, терпкий, солоноватый запах пота Геральта, насквозь пропитанный его собственным, отчаянно сдерживаемым возбуждением. Ведьмак спасал его. Сжигал себя в этом акте абсолютной, самоотверженной отдачи, привычно задвинув собственные потребности на задний план, оставаясь натянутой до звона струной, чтобы удержать их обоих на краю. Вампир не мог этого позволить. Эгоизм никогда не был в его природе, а сейчас, в этой пульсирующей, обнаженной форме, он ощущался как физическая невыносимость. Одна из лап ухватила Геральта за предплечье, отстраняя от разгоряченной плоти, и в тисках зажала у рассыпавшихся белых волос. Янтарь столкнулся с неразбавленной тьмой. Регис, придавив ведьмака к мягкому мху, более не желал спешить, в угоду собственной похоти лишая удовольствия Геральта. Он словно смаковал это новое состояние, эту странную, пугающую и одновременно манящую близость. Его огромная морда замерла в паре дюймов от лица Геральта. Ведьмак видел, как подрагивают чуткие ноздри вампира, впитывая запах его возбуждения, его пота и той самой искры жизни, которая всегда так влекла и высших, и низших вампиров. Рука ведьмака, сжимавшая плоть зверя, на мгновение замерла, но Регис издал глухой, протестующий скулёж прямо ему в шею. «Не останавливайся. Давай вместе», — кричал ему каждый звук, исходивший от этого исполинского тела. Геральт не успел даже вдохнуть, как колоссальная масса нетопыря неумолимо подалась вперёд. Зверь тяжело, бескомпромиссно вклинился между разведённых колен ведьмака. Удушающая тяжесть чужого тела пригвоздила его к земле, но вместо сопротивления Геральт лишь теснее обхватил ногами горячие, литые бока, принимая эти безумные правила игры. Огромные когти с хрустом вонзились в мягкий, цветущий дерн по обе стороны от лица Геральта, вырывая с корнем пучки мелких фиолетовых цветов. Нетопырь осел ниже и с сокрушительной, обжигающей откровенностью толкнулся пахом в напряжённые бёдра ведьмака. Геральт глухо выдохнул и запрокинул голову, затылком встретив густой, смятый ковёр из полевых трав, до боли вжимаясь в ароматное ложе. Не было смысла обольщаться, полагая, что он обладал здесь хоть каким-то контролем, а если нечто ещё и заставляло его в начале обманываться, ложь разлетелась в пыль от первого же грузного толчка. Сквозь плотную ткань штанов — казавшуюся сейчас тонкой, как пергамент, — он ощутил невыносимый, пульсирующий жар. Движения Региса — рваные, отчаянные, полные звериной мощи, но при этом пугающе выверенные — обрушивались на Геральта с такой жадной потребностью, что вышибали из лёгких остатки воздуха. Вампир не принимал ласку безвозмездно — он возвращал её со сторицей, скользящим трением высекая искры под сомкнутыми веками ведьмака, сводя с ума, сжигая в пепел саму мысль о том, что это неправильно, пока каждый из рывков сопровождался хрустом стеблей и терпким, пьянящим запахом раздавленных цветов, смешивающимся с жаром их тел и свирепо-нежной страстью. Хвалёная ведьмачья выдержка смешалась в грязи с монетами в его кошеле, высыпаясь обратно годами одиночества, боли и затаённой глубоко внутри жаждой. Он ответил на напор вампира, выгибаясь навстречу, инстинктивно подаваясь бедрами вперёд, навстречу этому обжигающему, сминающему всё на своем пути трению. Лес вокруг исчез, растворённый в густой магии полнолуния. Остался только этот замкнутый, пахнущий кровью, потом и дикой похотью кокон. Ритм обычно замедленного сердцебиения Геральта и встречные, тяжелые толчки исполинского тела слились в один сплошной, оглушающий пульс. Каждое движение вышибало из груди ведьмака хриплое дыхание, иногда перемежавшееся с почти неслышимыми — но не для вампира — стонами. Предел наступил одновременно, обрушиваясь на них с силой океанской волны. Регис издал уже знакомый Геральту раскатистый, полузвериный стон, содрогаясь всем своим колоссальным телом, выплескивая свой жар на геральтову броню. И в ту же секунду ведьмака накрыла его собственная, ослепительная судорога. Острая, болезненно-сладкая вспышка прошила насквозь. Геральт вскрикнул, до боли вцепляясь свободной рукой в жесткую шерсть на загривке нетопыря, переживая разрядку такой немыслимой, опустошающей силы, что перед глазами взорвались белые пятна. Они замерли. Тяжело дышащие, дрожащие, прикованные друг к другу в эпицентре этой ночи. Зверь медленно, обессиленно обмяк, наваливаясь на ведьмака всем своим весом, но Геральту плевать на тяжесть. Напротив, его свободная рука, добела вцепившаяся в жёсткую шерсть на загривке, чуть расслабилась и начало медленно, успокаивающе проводить ладонью вниз по массивной, каменной спине, вдоль судорожно вздрагивающих лопаток. Рваное дыхание нетопыря щекотало ключицы, обжигало мокрую от пота шею. Регис издал низкий, долгий звук, бесконечно устало выдыхая. Ведьмак же чувствовал себя абсолютно, пугающе живым, пока чужое горячее сердце бешено билось о его собственную, взмокшую от пота грудь. Тишина, обрушившаяся на них после этой оглушительной разрядки, казалась густой, почти осязаемой. Она звенела в ушах, вытесняя шум бешено стучащей в висках крови. Магия полнолуния, достигшая своего абсолютного, раскалённого пика, вдруг пошла на спад, словно древний лес вокруг них выдохнул вместе с ними, снимая невидимую осаду. В тёплом полумраке под сводом кожистых крыльев, пахнущем цветочной пыльцой, травами и остывающим семенем, нет ни грамма стыда. Громоздкий узел человеческой морали, который люди с тракта так любят затягивать на шеях друг друга, здесь, в сердце ночного леса, для званых гостей берегущим цветочное море, бесповоротно рассыпался в прах, оставив лишь абсолютную, исцеляющую искренность двух истосковавшихся созданий. Регис медленно, с тягучей неохотой приподнял лобастую голову. В антрацитовых глазах зверя больше не полыхал слепой, зовущий голод. Только глубокая, болезненно-обнажённая нежность плескалась на их дне. Вампир влажно мазнул носом по щеке ведьмака, слизывая шершавым языком капельку пота с его виска. Если бы Геральт мог покраснеть, именно это бы он сейчас сделал — в который уже раз за одну единственную ночь, ибо простое, невинное с виду движение, полнилось такой несметной преданностью, что едва ли кто-нибудь из смертных был способен объять её всю целиком. — Ну и как мы будем смотреть друг другу в глаза утром? — хрипловатым шёпотом нарушил тишину ведьмак. Вместо ответа Регис лишь глубоко, умиротворённо выдохнул ему в шею, заставляя Геральта позволить себе слабую улыбку. По-видимому, вопрос о неловкости для вампира стоял гораздо менее остро, чем для него самого. Ведьмак с облегчением вытянул гудящие от напряжения ноги. Огромный зверь свернулся вокруг него тяжёлым, согревающим кольцом, а исполинское крыло с бархатистым шелестом опустилось сверху. Оно больше не казалось пугающей тенью или саваном. То был надёжный щит, сотканный из самой ночи. Геральт закрыл глаза, чувствуя, как мерный стук чужого сердца прямо над его грудью становится единственным звуком, имеющим значение в этом проклятом мире.
