Созвездие Лиры

      Май 1998 года. Хогвартс.

      Гермиона не помнила, как выбралась из Выручай-комнаты.       Память сохранила только обрывки: адское пламя, пожирающее столетние шкафы за секунды, крик Крэбба, переходящий в визг, едкий дым, забивающий горло. И чья-то рука — жесткая, сильная — схватившая её за шиворот в тот момент, когда балка над головой рухнула, отрезая путь к двери.       Рука дернула так, что затрещала мантия. Потащила сквозь огонь и дым, не давая упасть, не давая оглянуться.       Она запомнила только светлые волосы, мелькнувшие перед глазами, когда её швырнули к выходу — грубо, без церемоний, как мешок с картошкой.       — Беги, идиотка!       Голос. Резкий, с хрипотцой, пробившийся даже сквозь рев пламени.       Она не успела ответить. Не успела даже обернуться. Ноги сами вынесли её в коридор, подальше от жара, подальше от смерти.       Позже, когда всё закончилось, когда Волдеморт пал, а Гарри стоял над его телом с пустыми глазами победителя, который потерял слишком многих, Гермиона сидела в Большом зале на каменной скамье и смотрела на ряды погибших. Люпин. Тонкс. Фред. Колин Криви, совсем мальчишка. Десятки имен, которые она знала с детства, — теперь просто тела под белыми простынями.       Рон сидел рядом, привалившись к её плечу. Молчал. Гарри стоял у окна, отвернувшись от всех.       В зал входили и выходили люди. Кто-то плакал, кто-то смеялся истерическим смехом облегчения, кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, как она.       А потом она подняла глаза и увидела его.       Малфои держались вместе — Нарцисса, прямая как струна, с лицом, на котором застыло выражение человека, пережившего конец света и не уверенного, что рассвет будет лучше. Рядом с ней — Драко.       Он шел, глядя перед собой. Не на погибших. Не на победителей. Просто вперед, в никуда.       Их взгляды встретились.       Она ждала привычного: усмешки, презрительно вздернутого подбородка, может быть, даже плевка в её сторону — он всегда умел показывать своё превосходство, даже когда для этого не было причин.       Вместо этого он остановился. На долю секунды. Всего лишь сбой в ритме шагов, который заметила только она.       И кивнул.       Едва заметно. Почти незаметно. Просто легкое движение головы, которое могло означать что угодно. «Ты жива». «Я рад». «Прости». А может, и ничего.       Нарцисса тронула его за локоть, и он пошел дальше. К выходу из зала, подальше от мёртвых и живых, подальше от неё.       Гермиона смотрела ему вслед, пока светлая голова не скрылась в дверном проёме.       — Ты чего? — Рон поднял голову, проследил за её взглядом и скривился. — На хорька любуешься? Поверить не могу, что эти скользкие твари опять выкрутились. Люциуса, конечно, повяжут, но Нарцисса с сыночком…       — Он спас меня, — сказала Гермиона тихо.       Рон поперхнулся.       — Что?       — В Выручай-комнате. Когда начался пожар. Кто-то вытащил меня. Я думала, это Гарри или ты. Но вы были с другой стороны.       Рон смотрел на неё так, будто она заявила, что видела танцующего тролля в балетной пачке.       — Малфой? Спас тебя? — Не верил своим ушам Рон. — Гермиона, ты головой ударилась? Может, к Помфри?       — Я не знаю, — сказала она честно. — Я не знаю, был ли это он. Я не видела лица. Только волосы.       — Светлые волосы есть у половины школы, — отрезал парень. — И вообще, какая разница? Война кончилась. Он — Пожиратель. Его будут судить. И правильно сделают.       Гермиона ничего не ответила.       Она смотрела на дверь, за которой исчез Драко Малфой, и думала о том, что война действительно кончилась. Но что-то другое — что-то, чему она пока не могла подобрать названия, — только начиналось.       К вечеру, когда тела унесли, а раненых распределили по лазаретам, Гермиона вышла во внутренний двор. Разрушенные стены, груды камня, обугленные балки — Хогвартс стоял, но раны его были страшны. Ей нужно было подышать. Подальше от скорби, от слез, от бесконечных разговоров о том, кто погиб и кто выжил.       Она не ожидала увидеть здесь кого-то ещё.       Драко Малфой стоял у полуразрушенной арки, ведущей в сад, и смотрел на заходящее солнце. Он был один — без матери, без друзей, без привычной свиты, которая раньше окружала его плотным кольцом. Просто высокий парень в грязной мантии, с осунувшимся лицом и темными кругами под глазами.       Она хотела уйти. Честное слово, хотела.       Но ноги сами понесли её вперед.       — Это был ты.       Он не обернулся.       — Что — я?       — В Выручай-комнате. Ты вытащил меня. - ответила Грейнджер.       Тишина. Солнце медленно сползало за край Запретного леса, окрашивая небо в грязно-розовый.       — Не благодари, — сказал он наконец. Голос был пустым, как выпотрошенный сундук. — Я сделал это не ради тебя.       — А ради чего?       Он повернулся. В глубоких серых глазах — ничего. Ни насмешки, ни злости, ни триумфа. Только усталость. Бесконечная, выпившая все краски усталость человека, который проиграл и знает это.       — Ради себя, Грейнджер. — выдохнул он. — Я устал смотреть, как горят люди. Даже такие, как ты.       Она должна была оскорбиться. Должна была огрызнуться, напомнить ему, кто он такой и что он сделал. Вместо этого она сказала:       — Спасибо.       Он моргнул. Явно не ожидал.       — За то, что устал смотреть, — пояснила она. — Это уже больше, чем я думала о тебе.       Она развернулась и пошла обратно в замок. У арки остановилась, не оборачиваясь.       — Тебя будут судить, Малфой. Но если захочешь что-то изменить — сейчас самое время.       Она не видела его лица. Но почему-то знала, что он смотрит ей вслед.       

***

      Три месяца спустя Визенгамот вынес приговор по делу семьи Малфой. Люциус получил пожизненное заключение в Азкабане — смягченное, без дементоров, но всё равно пожизненное. Нарциссу оправдали благодаря показаниям Гарри Поттера о том, что она солгала Волдеморту ради спасения сына. Драко приговорили к году домашнего ареста с последующей реабилитацией через образование. Ему предписывалось вернуться в Хогвартс на восьмой курс и сдать ЖАБА. Наблюдательный совет во главе с МакГонагалл должен был ежемесячно отчитываться о его поведении.       Гермиона прочитала об этом в «Пророке», сидя в своей комнате в Норе. Рон фыркал и говорил, что Малфои опять выкрутились. Гарри молчал, но по лицу было видно, что он согласен.       Она ничего не сказала. Вместо этого она написала письмо МакГонагалл с подтверждением своего возвращения на восьмой курс.       Не из-за него. Конечно, не из-за него.       Просто ей нужны были ЖАБА. Ей нужна была цель. Ей нужно было чем-то заполнить пустоту, которая образовалась внутри после всего, что случилось. После пыток Беллатрисы, после потери родителей — пусть и временной, но от этого не менее болезненной, — после всех смертей, которые она видела.       Ей нужно было жить дальше. И если для этого придется учиться в одном замке с Драко Малфоем — что ж, она переживет.       Она пережила войну. Переживет и это.       

***

      Сентябрь 1998 года.

      Хогвартс встретил их строительными лесами и запахом свежего камня.       Восьмой курс собрали в отдельной гостиной — небольшой зал на четвертом этаже, который раньше использовался для занятий по трансфигурации. Студенты всех факультетов, решившие вернуться за ЖАБА, сидели за длинным столом, и МакГонагалл — теперь директор — зачитывала правила.       Гермиона сидела между Гарри и Роном. Напротив — Невилл, Луна, Дин Томас. С краю, отдельно от всех, заняли места слизеринцы: Блейз Забини, Теодор Нотт, Дафна Гринграсс и Миллисента Булстроуд.       И он.       Драко Малфой сидел с краю, отодвинув стул так, чтобы между ним и остальными было хотя бы иллюзорное расстояние. Он не смотрел ни на кого. Перед ним лежал пергамент, и он что-то чертил на нем — просто чтобы занять руки. Гермиона поймала себя на том, что разглядывает его профиль.       Он похудел. Черты лица заострились, под глазами залегли тени, которые не исчезали даже при свете дня. Одежда висела на нем мешковато — то ли разучился следить за собой, то ли просто не придавал значения. Он выглядел как человек, который перестал бороться.       — …и я ожидаю, что в этом году все забудут о факультетских разногласиях, — донесся до неё голос МакГонагалл. — Война кончилась. Мы все потеряли близких. Если вы не можете уважать друг друга, уважайте хотя бы память тех, кто отдал жизнь за то, чтобы вы сидели здесь.       Тишина в зале стала звенящей. Гермиона опустила глаза.       Когда собрание закончилось, она выходила одной из последних. В дверях столкнулась с ним — буквально плечом к плечу.       Оба замерли.       — Извини, — сказал он первым. Раньше она не слышала от него этого слова. Оно прозвучало чуждо, как заклинание на незнакомом языке. Он шагнул в сторону, пропуская её вперед.       Она прошла. У самого выхода обернулась.       — Малфой.       Он поднял глаза.       — Ты в порядке?       Вопрос повис в воздухе, нелепый и неуместный. Она сама не знала, зачем спросила. Может, потому что он выглядел так, будто вот-вот рассыплется. Может, потому что помнила его руку, выдернувшую её из огня. Он смотрел на неё долго. Слишком долго для простого «да» или «нет».       — Я жив, Грейнджер, — сказал он наконец. — Для начала достаточно.       И ушел, не дожидаясь ответа.       Она стояла в дверях и смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом. В груди кололо что-то непонятное — не жалость, нет. Скорее, странное, неудобное узнавание.       Она тоже была жива. Только жива. И этого действительно было достаточно.       Для начала.