teeth brushing (24 times)

— Сколько раз ты почистил зубы после того, как поцеловал Чанбина? Раз десять? — Двадцать четыре. — Не так уж много…

***

— И о чём же задумалась моя жена? Почувствовав сжавшуюся в волосах руку, Хван недовольно хмурится и бросает на Чанбина колкий, прямой взгляд, но тот лишь усмехается, ёрзает лопатками по высоким диванным подушкам и мягко — почти лениво — надавливает Хёнджину на затылок, призывая сосредоточиться и не отвлекаться. Как будто возможно отвлечься от человека, чей член прямо сейчас дёргается у тебя в горле. Чанбин, как правило, довольно нежен. Чаще всего он ведёт себя так, будто Хван — фарфоровая статуэтка, с которой нужно обращаться бережно и елейно, но бывают дни, когда его терпение заканчивается. Сегодня — именно такой день. Потому что в этот раз Хёнджин, кажется, всё-таки перегнул. Слишком явно кривился, слишком демонстративно вытирал губы, слишком громко жаловался на то, как «противно» ему от публичных поцелуев. И, если уж быть честным, на то, что происходит сейчас, он нарвался сам. Если быть совсем честным — осознанно. Поэтому всё, что ему остаётся, — это усердно сосать, позволяя удерживать себя столько, сколько Чанбину хочется, и сосредоточенно пыхтеть через нос, контролируя дыхание и рвотный рефлекс. Да, он привык играть роль обожаемого в их истории «неразделённой» любви — но это там, на сцене. Там он избегает чужих медвежьих объятий, ускользает в последний момент, оставляя Чанбина вздыхать по нему под прицелами десятков камер; а здесь — сам мечтает поскорее оказаться распластанным под этой грудой накачанных мышц. Там он закатывает глаза от навязчивости своего «ухажёра»; а здесь — от экстаза, до которого Чанбин раз за разом доводит его с почти упрямой, выверенной точностью — особенно когда сам выбешен его очередными сценами демонстративного равнодушия. И Хёнджину это нравится, ведь Чанбин не может взять и рассказать всем, что Хван Хёнджин — сам мать его Хван Хёнджин — лезет к нему в штаны, как только за ними закрывается дверь их квартиры. Чанбин может только улыбаться своей охуенной улыбкой и подыгрывать, делая вид, что Хёнджин для него — недостижимая вершина. А после уже Хван взбирается на него, как на чёртову вершину, в надежде получить пару-тройку шикарных оргазмов, которые может подарить ему только Со Чанбин. Хёнджин знает, что Чанбину иногда достаточно просто посмотреть на него, чтобы заработать стояк. Знает, что Чанбин — уставший после ночей напролёт на студии или бесконечных репетиций — будет хотеть его даже в полуобморочном состоянии. Чанбин не обижается ни на какие провокации — даже на те, что Хёнджин позволяет себе выдать перед тысячами фанатов, — но в итоге Хвану всё равно приходится расплачиваться за свои слова, потому что Чанбин всегда добивается от него того, чего хочет. Хван соврёт, если скажет, что ему это не нравится. Он отстраняется, чтобы перевести дыхание, вытирает с губ густую слюну и смотрит прямо на Чанбина. Тот, раскрасневшийся, раскудрявившийся от пота, тяжело дышит и смотрит в ответ, потому что никакого стеснения между ними нет уже лет пять, если не больше. — Думаешь, твои зубы уже достаточно чистые, Хёни? — спрашивает Чанбин и тянет руку к его лицу, оттягивая нижнюю губу, что заставляет Хвана усмехнуться. — Думаю, нет, — тянет Хван, неторопливо надрачивая ему рукой, и прикрывает глаза, когда большой палец проходится по ряду зубов. — Почистишь их для меня, Чанбинни? От собственного стояка в джинсах становится почти больно. Глаза Чанбина темнеют, и Хёнджин снова опускается ртом на его член, но не двигается до тех пор, пока не чувствует чужие ладони по обе стороны лица, а следом — глубокий толчок, от которого Хван едва не давится и сжимает горло вокруг чужого члена, заставляя Чанбина утробно застонать и толкнуться снова, медленно трахая его прямо в горло. Чанбин нарочито груб с ним сегодня — и Хёнджин прекрасно понимает, почему. Чанбин полностью берёт над ним контроль, двигается неторопливо, почти нарочно растягивая момент — и от этого Хван ощущает себя до смешного виноватым и совершенно заслуженно поставленным на место. Последние толчки выходят особенно глубокими, и когда Чанбин снимает его со своего члена, Хван едва ли не давится глотком воздуха, но тут же приникает обратно к головке, пока Чанбин дрочит, доводя себя до оргазма. Первые капли попадают в рот, и Хёнджин чуть отстраняется, улыбаясь, пока чужое семя пачкает ему губы. Чанбин снова тянет его за волосы — как же он ныл, когда Хёнджин побрился! — и грубо лезет пальцем ему в рот, размазывая по зубам собственную сперму. — Если завтра снова будет «Пеперо», — говорит он, вытягивая полы рубашки из чужих джинсов, чем вызывает у Хвана сладкий вздох предвкушения, — только попробуй высказать своё несогласие, Хёни. Хёнджин тихо усмехается, и судорожно выдыхает, когда чужая рука, наконец, обхватывает его член, а губы приникают к бьющейся на шее жилке. Конечно попробует — и Чанбин это прекрасно знает. Как знает и то, что все эти его демонстративные отказы и ленивые отговорки не стоят ничего, потому что Хёнджин никогда не отказывает ему по-настоящему — он лишь отступает ровно настолько, чтобы его захотелось догнать; он чувствует это в том, как Чанбин ведёт себя после, в этой уверенности без лишних слов, в том, что тот даже не сомневается в исходе, и от этого внутри разливается тёплое, почти ленивое удовлетворение — не столько от происходящего, сколько от того, что всё идёт именно так, как он и задумал. Потому что завтра он снова отвернётся на сцене, снова скривится, снова бросит что-нибудь на грани, и Чанбин снова посмотрит на него тем самым взглядом. И пока этот взгляд остаётся прежним, пока в нём есть это упрямое, почти собственническое «моё», Хёнджин будет продолжать — дразнить, перегибать, проверять границы, снова и снова позволяя Чанбину добиваться его, потому что именно так работает их игра и именно поэтому она никогда не заканчивается.