Добро пожаловать на Карибы

Солнце раздуло шторы. В большой комнате на третьем этаже наиколониальнейшего особняка начиналось утро поздно. Юноша заворочался в одеялах, вылез на их поверхность и снова ретировался под пуховую гущу. «Что хотите делайте со мной» — пронеслось у него в голове, — «а я не встану». Встать в это пахнущее морем и свежими устрицами утро было юноше действительно затруднительно. Голова нудела и гудела после вчерашнего вечера, перед глазами темнело при каждой попытке их открыть. Мрак и ужас. Юноша выпростал из широкого рукава рубашки тонкую руку, деликатный камердинер подал золотой от солнца бокал шампанского. Юноша приподнялся на один локоть, про существование второго он забыл и, не открывая глаз, залпом выпил шипучее вино. И подлечило оно. Голова прояснилась, глаза перестало жечь. — Однако… — беззлобно укорил его камердинер, — сэр, вы вчера хорошо провели вечер? — юноша только помахал рукой, мол «ой уйди». Через двадцать минут юноша всё же выбрался из кровати, скучающе вышагал на балкон, потянулся. Солнце осветило наисимпатичнейшего молодого человека. Стройный, красивый как само солнечное утро, с немного кудрявыми волосами и кудрями не какими-нибудь, а самыми настоящими — природно-господскими кудрями. Была у этого симпатичнейшего юноши, кроме красоты, молодости, звучного имени Ален Суон, титула виконта и отца губернатора Ямайки, ещё кое-что весьма примечательное: великолепная, для многих вовсе недоступная способность принимать вещи такими, какие они есть, и не ныть. Так, проведя вчера вечер с компанией одних из самых разгульных молодых людей Ямайки, чуть ли не каждый первый из которых пил с Аленом на брудершафт, Ален заехал к мадам Можоли, посидел в девичьем лепете, повыбирал среди гостей, да-да, именно среди гостей, мужчину покрасивее, не нашёл, надрался со знакомой проституткой вином, отчего-то белым, и благополучно забыл оставшуюся половину ночи. Сейчас же милый юноша вернулся с балкона в покои и принялся лечиться от похмелья оставшейся бутылкой шампанского, белыми булочками с маслом и устрицами. Вылечившись, он умылся холодной водой, побегал, попрыгал, расчесал вьющиеся локоны и принял свой более или менее обычный вид. Не удовлетворился, конечно, и лёг в горячую ванну прямо посреди дня, чтобы разогнать кровь. Он сидел в застеленной простынёй медной ванны лицом к открытому окну с видом на большие пальмовые листья, странного, неправдоподобного размера цветы и отдыхал от хмельного ночного сна, словом, спал, но на трезвую голову. «Кавальканти» — вдруг всплыло у Алена в голове. Он открыл один глаз, воззрился на фаллической формы цветок за окном, нахмурился, не понимая, куда смотрит, снова закрыл глаза, потом снова открыл, поморгал, открыл окончательно. «Кавальканти, точно. Вот как его зовут, это, де он, он… это он пошёл наверх с рыжим Данно». Ален вспомнил, как великолепно красивый молодой господин, на которого он положил глаз пару дней назад у мадам Можоли, не заметив Алена, выбрал из куртизанок Можори рыжего юнца, с которым у сына губернатора были некоторые дружеско-сопернические отношения. У мадам Можоли не называли имён, хоть все гости и знали друг друга в лицо. Эта весёлая конспирация работала только от того, что рассказ о какой-то подробности из заведения мадам Можоли безмолвно расценивался так, будто ты лично был в заведении мадам Можоли. Ален всегда учтиво здоровался с теми гостями, с которыми был достаточно короток, но вот того красавца, ушедшего с паршивцем Данно, не знал. Кажется, Альбер де Морсер, друг Алена, знал того красавца, но не представлять же Альберу их друг другу. Заведение Мажори было всё-таки борделем, а не салоном. Но теперь Ален вспомнил, что описание наводящего в городе разудалую смуту уже какую неделю новоиспечённого князя Кавальканти очень совпало с внешностью того красивого мужчины. «Так вот это ты кто…» — пропел Ален, — «ну твою загадочную персону я, наверное, недели за три "разъясню"». В тот же день, задействовав одного друга, двух горничных, Ален выяснил, что Кавальканти младший нынче же будет в опере на пьесе Пьетро Метастазио. Ален тут же напросился в ложу Альбера и начал ждать вечера, предвкушая занимательное разъяснение относительно нового персонажа в кругах золотой молодёжи, к тому же обладающего такой таинственной и трагичной судьбой. Не то чтобы юноша только сейчас озаботился тем, чтобы узнать этого новобранца. Он до этого особо и не интересовался. Всё, что надо, ему рассказывали другие, а так как было лето и до сезона балов было далеко, то он и не встречался с этим Кавальканти. Но теперь, лично узрев то, с какими красотами так долго упускал встречи, Ален так и изогнулся от предвкушения. Из этого красавца, должно быть, вдвое приятнее тянуть его трагичную историю, втрое приятнее завести с ним дружбу.