Добро пожаловать на Карибы

Через какие-нибудь три дня новоиспечённый князь Кавальканти рассекал воды на не слишком расторопном почтовом корабле. Он избрал именно этот способ передвижения по морю как наиболее безопасный, зная о тонкостях характеров и «принципов» людей моря, в отличие от злополучного пузана, так и оставшегося нагишом на пляже кормить крабов, чаек и диких собак. Андреа, а именно так, для удобства, мы будем теперь именовать его, стоял на носу и с внешним спокойствием вглядывался в знакомые очертания чёрных мысов. Чем ближе к ним — тем ближе к Ямайке — главному центру культуры, общества, богатства и управления колониями на Карибах. Андреа вглядывался в них, вглядывался, видя в их чёрных громадах не кучу безжизненных скал посреди моря, а свои великолепные корабли, хоть и знал, что это не они. Да, его флагманский корабль, казалось бы, вечный «Иерусалимский» потерпел крушение, но остались-то остальные… и эти остальные сейчас где-то да были. Как ни что другое, это «где-то» занимало разум Андреа. Он не мог знать, где они сейчас, не мог добраться туда, где мог бы их встретить, хоть и точно был осведомлён о возможных стоянках. Следовало поразмыслить. Хорошенько поразмыслить, господа. Ну положим, приедет он на Ямайку, найдёт своего новоиспечённого «папашу». Нет, не «папашу», одёрнул себя Андреа. Так не пойдёт, хоть он по легенде и не был маркизом-бароном, а развязности свою надо было бы приубавить, и серьёзно так приубавить. Пират, мартышкино семя, а выдать надо было себя как минимум за чиновника, проведшего детство не среди матросни, а в приличном доме. «Придётся сильно поворочать мозгами, сударь мой…» — пробормотал Андреа себе под нос. Образование — не проблема. Он всё же капитан, и капитан не последний, образование имелось, а ум острее бритвы, а вот манеры, аристократический шарм, или на худой конец порядочная скромность и вежливость — вот это была настоящая проблема. Поразмышляв какое-то время, он понял, что единственное, что мог он сам сделать, — это помалкивать. Его «отец», человек не глупый и деловой, по тону письма было ясно, особенно по тому моменту, когда Князь Бартоломео Кавальканти после долгих душевных излияний с бесконечными выкрутасами вежливости и возводящих глаза к небу речевых оборотов предложил Господину Морро двадцать тысяч фунтов за возвращение отпрыска. Деловой человек, ничего не скажешь. Такой неумелую игру раскусит. Значит, нужно не играть, а помалкивать. Аристократы всегда списывают всё на счёт собственного величия. Коли человек молчит и улыбается — значит робеет, молчит и уголки его губ ползут вниз — значит благоговеет. Так и следовало поступить перед именитым «отцом» — помолчать, поробеть, посетовать на то, что боишься произвести дурное впечатление и на недостойность. После таких честных и искренних признаний Князь обязательно подобреет и сам уверит себя в том, что его отпрыск вежлив, застенчив, но подаёт большие надежды. «А затем, когда малость наблатыкаюсь… то есть освоюсь» — одёрнул себя от просторечья Андреа, — «тогда будем думать, как корабли мои выуживать. Князю это всегда сподручнее… то есть удобнее, нежели… простому человеку». Так и порешил. Ямайка встретила недружелюбно. Лёгкий тропический дождик моросил облизывающими струями и то и дело грозился намочить письмо Князя Бортоломео. Андреа сошёл с почтового в порт Роял и побежал по причалам к городу. За краткое время путешествия он разжился, то есть приобрёл, чью-то шляпу, по рассеянности забытую. Её широкими полями он и прикрывался теперь от дождя и от лишних глаз. Его пригожесть, которой он в тайне гордился, не оставляла его незаметным и могла повредить делу, а именно выуживания из кармана лавочника горы дублонов. Добыв таким образом некоторое количество денег для приличия, Андреа нанял извозчика и отправился прямо к дому своего «отца». Вот это размах встретил Андреа. Большой белокаменный новый дом с витыми лестницами, ставнями и балюстрадами. «А неплохо…» — подумал он, подумал слегка, фыркнул от слова «недурственно», пришедшего на ум. Он рассудил, что заявиться сейчас, в слегка подмокшем виде, произведёт драматический эффект. Так он представится достойным сыном, спешащим поведать давно потерянного отца, несмотря ни на что. Подошёл к кованым воротам, постукал замком о решётку. Подошёл привратник, увидев прилично одетого господина, хоть и полностью мокрого, он открыл не ворота, а небольшую калитку. И на том спасибо. Андреа придал своей походке торопливости и нетерпеливости, поспешно дошёл до каменного крыльца, стукнул в дверной молоток, разглядывая гербовую дверь. На золочёном гербе был изображён вепрь под княжеской коронеткой. Дверь открыл ливрейный в парике. Недовольно выслушал, но как услышал про письмо Князя Бартоломео, впрочем, весьма туманно помянутое, сразу подобрел, глазки его сделались масляными и полными, словно до этого в них чего-то не хватало, а теперь резко появилось. Ливрейный повёл слегка увлажнённого дождём и изрядно мёрзнущего юношу по поблескивающему начищенному паркету, препроводил до самой двери кабинета его светлейшества Князя, деликатно постукал, покашлял, вошёл, что-то доложил, из-за дверей послышалось только залихватское «сеньёр». Дверь триумфально отворилась перед Андреа. После долгой прелюдии, просмотра письма, оценивающего взгляда Князя, удовлетворённого взгляда Князя, радостных возгласов Князя: «О! Сын мой! О сын мой! Да благословенны небеса», долгих лобзаний, немногословного вранья Андреа о той жизни, которую он вёл с самого отрочества и до сегодняшнего дня, что примечательно, это враньё было тем хорошо, что за неимением умопомрачительных деталей, было оно — враньё от первого до последнего слова, короче, после всех подробностей встречи отца и сына Андреа сидел в кресле и ужинал. Он сидел, укутав ноги в тёплое одеяло, и усиленно думал. Думал он, к слову говоря, весьма причудливо: поедая «пиршественный стол в миниатюре», накрытый на небольшом подносе, он сосредоточенно не допускал к себе в голову ни одной мысли о том, что намерен делать дальше. Но как только был доеден последний кусок, Андреа откинулся на спинку вольтеровского кресла, сел по-турецки, посмотрел в окно. Там небо строило уже нешуточные рожи, плевалось дождём. Андреа поглядел на серость за окном, ничего там не различил и вернул глаза на небольшой столик, ссыпал себе на руки горсть виноградин и стал мерно, разглядывая каждую, поедать. «Нам нужны мои корабли…» — задумчиво проговорил он, разглядывая ягоду. Съел. — «Где они, я не знаю. Туда, где могу их встретить, попасть не могу. Без слежки не обойтись, а без свидетелей и подавно… значит, это не мне надо к ним попасть, а заставить их прийти ко мне». Андреа хрустнул следующей сочной ягодой. «Как это сделать — вот главный вопрос. Именно над этим стоит размышлять. Раз не выйдет дать весточку, где их командор, то надо заманить их сюда не как подчинённых, а как пиратов. Мои корабли — честные, обладающие здоровой жадностью пиратские корабли, надо помахать у них перед носом хорошим кушем…» Ещё одна ягода отправилась в рот Андреа. «Но не известно, когда такой куш появится, и ежели появится, то не известно, когда именно появятся мои корабли, чтобы им завладеть. Значит, надо не только организовать куш, но и сделать так, чтобы его можно было заполучить только в один конкретный день, только в одном конкретном месте. Дам знать я им о куше просто — добьюсь печати в "Королевской газете Ямайки". Мы её каждый раз, останавливаясь в порту, читаем, нет более верного способа узнать, что случилось у богачей, чем почитать то, что печатают для того, чтобы одни богачи могли почитать о других. Но вот что за куш-то такой сварганить… то есть организовать?» Виноградина замерла в пальцах. Он поёрзал в кресле, уселся иначе. «Итак, задачка звучит следующим образом: нужно придумать нехилую… ценную добычу, которой, первое, польстятся пираты, невеликое дело, второе, известие о котором уместно смотрится в газете, третье, организовать так, чтобы заполучить эту добычу можно было только в одном конкретном месте, только в одно конкретное и ограниченное время». Андреа подкинул фиолетовую ягоду, поймал губами. «Пункт первый: наш капитан Мо, хитрый прохвост, падок на камешки, никогда не пропустит мимо рук благородные камни, будь то галеоны, перевозящие камни из сокровищницы Хайдарабадского Низама, гружёные нефритом джонки из Гонконга, торговцы южноамериканских арматоров с рубинами из Чили. Значит, кушем станут камни. Только надо поинтереснее, чтобы Мо в город сунулся. Тут главное даже не ценнее, а интереснее. Камни — не золото, не только миллионами измеряются, а больше Историей. Вот как раз и для газеты подходит, а статейку в "Королевскую газету Ямайки" пропихнём уж, не велика забота, вот и ответ на второй пункт нашёлся. Историю выдумать не проблема, а вот где взять камни? Хотя, если выдумывать Историю, то можно выдумать и камни. Действительно, нужно только организовать, чтобы что-то, не важно что, даже не выдавало себя за камни, а только могло бы ими быть. Хорошо, с этим мы разберёмся по обстоятельствам. Теперь третий пункт: какие могут быть обстоятельства, чтобы камни могли быть захвачены только в ограниченный отрезок времени, в конкретном месте? Хотя это-то тоже вовсе не проблема!» Андреа хлопнул себя по лбу. «Камни-то всегда под замками, а если их транспортируют, то должно быть на время отпирают. Так, значит, надо устроить так, чтобы все точно знали, в какое время происходит транспортировка камушков, скажем, с корабля, скажем, в банк. Вот в этот момент их и станут хватать. Значит, ситуация такая: надо придумать что-то, что может выглядеть в глазах пиратов как камни и что точно будут транспортировать с какого-нибудь корабля в здание, которое не обязательно даже должно быть банком, а может только выглядеть внушительно». Три ягоды отправились в рот Андреа. План начал вырисовываться. Завтра он начнёт свою светскую жизнь буквально с чистого листа, освоится сперва, обрастёт друзьями и связями, присмотрится к городу, возможностям. Главное в ближайшую неделю больше о плане не думать. Идея готова, пустые ячейки придуманы, а заполнятся они сами собой, это уж точно. На место того, что должно прикинуться камнями, что-нибудь точно встанет, как организовать транспортировку само придёт в голову, куда их перевозить, тоже обнаружится. Главное — глядеть получше, слушать повнимательнее и чесать… молоть… болтать…, в общем, говорить побольше. Андреа заснул сном младенца. Утро следующего дня осветилось свежим, помытым солнцем и роскошью дома Кавальканти. Юный Андреа Кавальканти вступал под руку с новообретённым отцом в свет. Через две недели раутов, бесконечных расшаркиваний и знакомств милый молодой человек обзавёлся официальным титулом князя, тремя, помимо отца, покровителями из старшего дворянства, десятками знакомых, сонмом друзей, дружков, приятелей и парой воздыхательниц. К слову, жизнь дворянина была крайне приятна и весела. Андреа научился скрывать развязность, говорить с подобающим ему апломбом, вжился в общем неплохо. Да и план не замедлил составиться. Однажды, разъезжая с компанией друзей в фиакре, Андреа попал в новомоднейший, законспектированнейший вертеп. Мадам Можоли, якобы великосветская старая женщина, открыла на холме, прямо над городом, великолепный «пансион для девиц». Это порядочное заведение не могло даже претендовать на внимание блюстителей порядка. Никаких намёков на проституцию и в помине не было в глазах широкой общественности и великого ока закона, а у отдельно взятых лиц, и можно было бы сказать у весьма и весьма обширной группы отдельно взятых лиц, глаза на это развесёлое заведение были, напротив, вполне открыты. Мадам Можоли без стеснения устраивала приёмы, рауты, балы и банкеты, якобы для светского общества, образования своих воспитанниц, обучения девушек вести себя в свете, а на деле это были великолепные по силе и размаху гуляния с полураздетыми, а порой и полностью раздетыми девицами, шикарными канканами, прекрасным женским оркестром и шампанским, исключительно в прелестных, наманикюренных ручках откровенных проституток. Как только Андреа увидел это монументальное строение, он сразу понял — «вот мой будущий банк». А повезёт он туда под видом камней какой-нибудь экзотический зверинец. Достанет какую-нибудь пантеру и отвезёт животное в наглухо забитом ящике, напоминающем те сейфы, которые для амортизации облачают в деревянный кокон, и отвезёт в вертеп разврата под конвоем. Для публики это будет чей-то подарок дому, дарящему любовь, для мадам Можоли — великодушное пожертвование в её рабочий коллектив, для пиратов — драгоценные камни, которые точно в назначенный срок под конвоем, как положено, перевозят в банк. «А если решат захватить прямо на улице, отобьют мою дикую кошку у конвоиров и решат смыться, не бежать же мне за ними следом и не кричать: "Братцы, меня с собой возьмите", правда же?» — подумал Андреа наутро после посещения заведения мадам Можоли, лёжа в кровати с каким-то рыжим юношей. Да, был у мадам Можоли, благодетельницы всей Ямайки, и такой товар. «Нет…» — передумал Андреа, — «на улице не станут. Мо удирать не привык, захочет в здании банка добычу забрать и так же под конвоем, но уже из своих людей, увезти. Значит, надо будет сплавить куда-то кокотку из борделя, доставить туда пантеру или ещё кого другого, кого найду, в ящике, заманив пиратов, показаться им, свали́ть на свои корабли. Чудесно! Теперь только дело делать. Для этого, правда, надо ещё недели две-три на подготовку… а море, море… шумит там, под холмом… эх, ладно…» Так и порешил Андреа. План всем был хорош, только его надо было ещё исполнить. А это время, время, проведённое весело, но как-то туго, давяще, сковывающе невидными цепями. Отмахивался от них Андреа, но оттягивался взор в морскую даль, поворачивалось лицо к морскому ветру. Иногда, вечерами, ускользая от кутежей, ужинал Андреа у себя в одиночестве, открывал из своего аристократического особняка на возвышающемся вдали от моря на холме, поросшем лесом, глядел в дышащую где-то там в темноте черноту заветной, свободной воды. Хороша была холодная телятина, хорош спелый виноград, подогретое вино… а в запотевших от ночной влаги окнах видны блики где-то там, на маслянистой, блестящей, чешуйчатой глади безбрежного моря. Рукой до него подать — спуститься по банку с холма, выйти на аристократическую набережную, где сейчас ни души, а утонешь. Нет там ни лодки, ни шлюпки, ни даже вёдра, что доставило бы капитана на судно. Нет этих судов здесь, а пока нет их, и капитан разлучён с морем. Во сне оно, вздыхающее и плачущее своими спокойными, любящими слезами, явилось к Андреа, теперь лишь во сне, бывшему капитаном. Да… не в лёгком духе проснётся он на утро, хорошо хоть золото Князя-«отца» поднимет ему настроение. Андреа завтра как с места сорвётся и начнёт снова, не глядя на поблёскивающую синими и золотыми искорками водную гладь, наблюдать, замечать, знакомиться, влезать, совать нос, натурально подгонять все обстоятельства под свою затею. Нет сомнений в его сметливости и прыткости, нет опасений, что подведёт его смекалка и сообразительность, не выдаст он в себе пирата. А пока он спит, наметив план, и снится ему море. Оставим его пока. Оставим его, чтобы не тревожить сон его.