Твой цвет зелёный

Когда я его встретил, мы были в 11 классе. Я шёл из школы короткой дорогой через лес. Октябрь, сырая земля, запах прелых листьев. Думал о контрольной по алгебре. И о том, что родители опять орали друг на друга утром. Оля сидела на лестнице, зажав уши ладошками. Я сел рядом, обнял и сказал: «Всё будет хорошо». Я всегда так говорил. Даже когда сам не верил. Я не успел сообразить, что происходит. Кулак впечатался в солнечное сплетение. Мир вспыхнул, во рту скопилась слюна, тело согнулось само — рефлекс, не мой выбор. Второй удар пришёлся в челюсть, и я уже лежал на спине, а надо мной стоял он. — Ещё будешь выёбываться, Антошка? — зелёные глаза уткнулись в меня, будто разрезая. — Да пошёл ты… — не договорил. Меня вдарили в дерево. — Я тебе говорил не лезть к Бяше. А ты что? — Что я, блять, такого сделал? Он не твоя собственность. Или ты его ревнуешь? Я смотрел в его глаза. Говорил с вымеренной дозой яда. Сам не знаю, откуда взялось. — Я. НЕ. ПЕДИК. Он отчеканил каждое слово. Межбровка напряглась, в глазах читалось желание убить, кулаки сжаты до предела — казалось, вот-вот лопнет кожа на руках. — Ты так допиздишься, и твой труп только по весне найдут. Видимо, я задел за живое. Адреналин бил в висках, пальцы подрагивали, но страха не было. Ни капли. Только злость и какая-то дикая, неуместная ясность. Ещё удар — и очки слетели на землю. Мир размылся. Но очертания я видел. И тело болело в разных местах. Надеюсь, не у меня одного. — Надеюсь, ты меня понял. Он плюнул в сторону и пошёл к деревне. Не оглянулся. Я посидел на корточках, облокотившись о ствол. Солнце ещё висело над лесом, но совсем скоро должно было уступить место темноте. Птицы чирикали свои послеполуденные песни. А я шарил руками по земле, по вялой траве, искал очки. Нашёл. Одно стекло треснуло, но видеть можно было. Домой пришёл затемно. Мама спросила, что случилось. *** — Откуда они? Голос властный, не терпящий возражений. — На лестнице запнулся. — И как зовут эту лестницу? Мама взяла моё лицо в руки, повернула влево, потом вправо. Я молчал. Казалось, если открою рот — всё рухнет. — Есть иди. И руки помыть не забудь. — Мам, а где папа? — На работе. Олю позови. Я поднялся наверх. Постучал. Услышал приглушённое «да» и открыл дверь. — Оля, пойдём кушать. — Тоша! — её глаза засверкали и вдруг погасли. — А это кто так с тобой? Хулиганы?! Давай маме расскажем, она их накажет. — Не надо, Оль. Я просто с лестницы упал. Всё хорошо, правда. — Ну ладно… Тогда давай мазью помажем? Болеть не будет. — Хорошо, помажем. А сейчас кушать. Оля побежала вперёд, перескакивая через ступеньки.

***

После той драки прошло время. Мы не стали друзьями. Не стали врагами. Мы просто существовали рядом. Последующие встречи были более мирными. Его болотные глаза больше не впивались в меня, не держали долгий фокус — только скользили мельком, будто проверяли, жив ли я ещё. Он больше не бил. Но не упускал возможности задеть словом. Слова не были столь едкими, как в первый раз, но всё равно резали по старым шрамам. А потом я начал замечать странное. Он был мягок и аккуратен с близкими. Мог сказать другу грубость — громко, при всех. Но если кто-то другой посмел бы сделать то же самое, этому человеку стало бы плохо. Один взгляд — жёсткий, хищный, опасный — и всё. Я не понимал его. Но уже не боялся Каким-то образом мы оказались в одной компании. Одноклассницы, Бяша, ещё несколько человек. Сначала он меня не замечал. Игнорировал — нарочно, демонстративно. А потом в какой-то момент подошёл и сказал: — Тоха, пошли попиздим. Ноябрь. На улице лежал снег, мерцал в последних лучах солнца — розовых, невесомых. Время тянулось долго, будто ириска. Он извинился. Сказал, что был дураком. Предложил начать всё заново. Я согласился. Потому что за то время, пока мы наблюдали друг за другом издалека, я понял: он неплохой человек. С того момента мы стали общаться чаще. Взгляд его стал нейтральнее. Зелёные глаза больше не сочились неприязнью, не пытались пронзить насквозь. Они просто смотрели. Чем больше я смотрел в ответ, тем сильнее они мне нравились. Цвета травы, болота, хвои. Они смотрят так, как не смотрят никакие другие. Насквозь видят все твои грехи и всех скелетов в пыльном шкафу. Но от этого не становятся чужими. Наоборот — хочется смотреть до бесконечности, плавиться под этим взглядом, утонуть в нём. А потом мне начало нравиться в нём всё. Волосы — растрёпанные, на свету отливают рыжим, в темноте становятся почти чёрными. Руки — в шрамах от драк, твёрдые, мозолистые. И донельзя горячие. А особенно — его имя. Его можно склонять по-разному, но мне нравилось самое короткое — всего три буквы. Для меня оно значило намного больше. Лес с большими зелёными кронами. Тёплые лучи солнца на закате. Прохладная река в самый знойный день. Его улыбка с острыми клыками. Он был как обрывки сна — те, что забываются сразу после пробуждения, но оставляют осадок. Тёплый и тягучий. Если бы он узнал, что означает его имя для меня… Может, убил бы на месте

***

Однажды на выходных мы собрались у него дома. Ребята принесли выпить. Пытались напоить меня, но я не очень хотел. Пока он сам не налил. Улыбка — мягкая, тёплая — так не вязалась с его требовательными глазами. Он давал понять: отказа не терпит. Я взял бокал. Отпил глоток. По горлу пробежала прохлада, а потом пришёл горький вкус. Музыка играла негромко. Мир кружился в танце, будто убеждая в нереальности происходящего. Язык развязался, тело расслабилось. Глаза тяжелели. Снял очки — всё размылось. Голова облокотилась на стену, а потом скатилась на чьё-то плечо. Сон был спокойный и тёплый. Как всегда — яркая улыбка, болотные глаза и мягкий голос: «Тоха». Кто-то шептал мое имя на ухо. Терпеливо. Осторожно. Боясь спугнуть. Открыв глаза, я понял, на чьём плече лежу. Быстро убрал голову.