Этюд в теплых тонах тишины

      Выходной день — роскошь для вечно занятых сотрудников Академии Хуасю. Для Сянли Яо это момент, когда можно уйти в город чтобы вновь услышать людской говор и напомнить себе что он человек. Утомительная неделя, заполненная до краев академическими отчетами, графиками и чертежами, осталась позади, словно тяжелый туман, рассеявшийся над утренними холмами Чжинчжоу. С наслаждением человека, привыкшего к порядку и точности, с раннего утра юноша переделал все домашние дела, сунул в рюкзак увесистый пакет с кормом, который так обожали его хвостатые подопечные, и вышел на улицу — сегодня стоило навестить группу пушистых комочков, иначе они явно обидяться.       Прогулка за городские стены стала для юноши чем-то большим, нежели просто сменой обстановки: каждый шаг по размокшей после недавнего дождя тропинке, каждый вздох свежего, пропахшего прелой листвой и дикими травами воздуха словно перезагружали сознание, очищая от шума негрузящих серверов и математических формул. Маленький ритуал кормления бездомных котиков у старой рощи давно превратился в тихую медитацию, помогающую Сянли Яо заново открывать для себя мир живых существ и чувств.       Однако, когда ученый, обогнув знакомый замшелый валун, вышел на поляну, он замер в изумлении.       Привычная картина — пушистые комочки, нетерпеливо мнущие лапами землю и поворачивающие головы в сторону заветного пакета — сегодня не сложилась. Вместо этого на залитой мягким, чуть золотистым светом дневного Солнца траве, словно центр вселенной, расположилась девушка. Она сидела, скрестив ноги, в самом сердце импровизированного кошачьего кольца. Трое или четверо отъевшихся благодаря деревеским бабушкам нахалов уже устроились у нее на коленях, мурлыча так громко, что их урчание напоминало работу исправного мотора, а остальные расселись полукругом, образовав живой, постоянно вздрагивающий ушами амфитеатр.       Девушка была полностью поглощена своим занятием. Она что-то сосредоточенно выводила в большом альбоме, то и дело щуря один глаз, вытягивая руку с карандашом вперед — очевидно, сверяя пропорции. Тонкие пальцы, чуть испачканные графитом, летали по бумаге с удивительной уверенностью и скоростью, а длинная каштановая прядь постоянно норовила упасть на глаза. Девушка машинально, не отрываясь от работы, поправляла то волосы тыльной стороной ладони, оставляя на лбу едва заметную серую полосу на лице, то спадающие вниз очки и пачкая краюшек стекла.       Хвостатые натурщики, к немалому изумлению ученого, замерли в самых живописных и неестественных позах. Один, рыжий бандит и любитель играться с его кибернетической рукой, выгнул спину и положил пушистую голову на вытянутые лапы, другой, черный как смоль, застыл в профиль, гордо задрав хвост трубой, а пестрая кошечка, самая капризная и глава этой компании, грациозно вылизывала лапку, замерев на полусогнутой в воздухе конечности. Создавалось впечатление, что они понимали всю важность творческого момента, словно позировали для парадного портрета кисти старого мастера.       Приглядевшись, Сянли Яо замер на мгновение, узнав художницу. Это была Чжэчжи — тихая девушка, работающая на заказ, и у которой, кажется, по словам Ровера, были проблемы с семьей. Кажется, юноша видел ее пару раз в городе: один раз — у книжной лавки, где она торопливо зарисовывала уличного музыканта, другой — в чайном доме, где ее пальцы, испачканные сепией, нервно теребили край блокнота. А еще они оба помогали с фестивалем. В разных местах, поэтому так и не пересеклись. Видимо, сейчас же судьба, подмигнув с хитрой кошачьей грацией, предоставила удобный случай — более естественный и менее пугающий, чем попытка нарушить чужое одиночество в толпе.       Он бесшумно приблизился, стараясь не спугнуть ни хвостатых натурщиков, ни саму девушку, погруженную в творческий транс. Размеренный шаг, привычка к лабораторной тишине, помогли остаться резонатору незамеченным еще на несколько драгоценных секунд. Сянли Яо опустился на траву неподалеку, аккуратно, с той бережностью, с какой он обращался с хрупкими измерительными приборами, расстелил ткань и бесшумно высыпал в принесенные с собой миски горки корма. — Добрый день, — мягко произнес Сянли Яо, и голос, лишенный обычной рабочей сухости, прозвучал теплее, чем он сам ожидал, — Я не знал, что у этих бродяг появилась еще и работа музой.       Чжэчжи вздрогнула всем телом, словно ее застали за чем-то постыдным, а не за безобидным рисованием. Быстро, почти испуганно, она прижала ладонь к раскрытому альбому, пряча от посторонних глаз то, что только что рождалось под карандашом. В этот короткий миг на тыльной стороне правой руки блеснул знакомый знак — изящный, чуть вытянутый символ Тасета. Сянли Яо успел заметить это прежде, чем девушка отдернула руку, поправляя сползающий рукав. — А... это... кхм.. — пробормотала она, и краска смущения залила не только щеки, но даже кончики ушей, скрытых под волосами, — Я просто... они такие пластичные. И милые. И общительные. Удобно делать наброски. Как раз один заказчик хотел получить картину либо с котиками, либо с природой. Вот и...       Она говорила сбивчиво, торопливо, словно оправдывалась, хотя никто ни в чем не обвинял эту скромную художницу. Пальцы, все еще сжимавшие карандаш, дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Кошки, забыв о живописных позах, мигом переключили внимание на рассыпанное угощение, оставив художницу без пушистого прикрытия. Рыжий нахал, тот самый, что любил охотиться за кибернетическими пальцами Сянли Яо, прибежал к юноше первым и тут уже уткнулся носом в ткань, издавая довольное урчание. — Простите, если помешал, — аккуратно, одним пальцем, отодвинув особо наглого кота от края ткани, чтобы тот не разбросал корм по траве, юноша поднял взгляд, — Просто обычно я кормлю их по выходным.       Чжэчжи наконец подняла на него глаза — за стеклами очков они казались больше, чем были на самом деле, и в них, помимо смущения, читалось живое, почти детское по своей невинности любопытство. — Вы их тут кормите? — спросила она чуть более уверенным голлсом, — Я думала, эти милые малыши просто выбрали место для отдыха. Оно... спокойное. — Взаимный выбор, — пожал плечами Сянли Яо, устраиваясь поудобнее на траве и невольно отмечая про себя, как мягко свет падает на лицо девушки, скользит по изгибу скулы и теряется в тенях под ключицей. Возможно, самой художнице понравился бы этот вид, да только сфотографировать ее учеый не мог — не взял с собой камеру, — Я предлагаю еду, они предлагают общество. Честная сделка.       Он замолчал, давая время привыкнуть к чужому присутствию — Ровер говорил об этом однажды. Тишина между ними наполнилась звуками — шелестом ветра в кронах старых деревьев, чавканьем довольных кошек и громким урчанием, далеким криком птицы. А потом Чжэчжи, словно приняв какое-то внутреннее решение, чуть отодвинула ладонь от альбома, открывая ему уголок рисунка. — Вы не хотите посмотреть? — спросила она тихо, — Только... не судите строго. Я не успела даже набросать как следует. — Буду только рад увидеть творение одной из самых талантливых художниц нашей страны, чьи рисунки умеют оживать, — улыбнувшись, Сянли Яо осторожно усадил лежавшего на его коленях пушистого озорника и подсел ближе к Чжэчжи. — Да ну! Самая талантливая... Это просто... ну... — смущенно пролепетала девушка, но ладонь уже отодвинулась окончательно, открывая взгляду ученого несколько быстрых, но удивительно живых набросков.       Сянли Яо склонил голову, разглядывая рисунок. Кошки на нем были анатомически идеальными, но не это привлекало взгляд — дух, то неуловимое "кошачье", что заставляет улыбаться, глядя на выгнутую спину или прищуренные глаза — вот что источали наброски художницы-резонатора. — Здесь чувствуется жизнь, — тихо сказал юноша, проводя пальцами над бумагой, не касаясь, — Я видел много чертежей и схем, но в них никогда не было этого... живого изящества.       Чжэчжи удивленно моргнула, и смущение в ее глазах начало понемногу сменяться чем-то теплым, похожим на робкую благодарность. — Вы... то есть ты... то есть вы... Кхм... правда так думаете? — Я не люблю врать, — спокойно ответил Сянли Яо так, будто констатировал факт, — Это было бы нерационально. И... Может все-таки на "ты"? Вроде, мы не на работе.       Девушка тихо рассмеялась — первый раз за весь день, и смех вышел звонким, похожим на россыпь мелких камешков, падающих в воду. Кот, поевший и задремавший до этого на ее коленях, недовольно шевельнул ухом и перебрался на траву, явно обидевшись, что его кошачий покой нарушили. Взгляд художницы зацепился за возмущенный комочек. — Интересно, а у них есть имена? — неожиданно спросила девушка.       Разговор завязался сам собой. Сначала о кошках, потом о том, почему ученый из Академии проводит выходные на поляне за городскими стенами. Чжэчжи слушала, склонив голову к плечу, и в какой-то момент Сянли Яо поймал себя на том, что рассказывает ей о вещах, о которых обычно молчит даже с Ровером — мало кому ясна и половина сказанных ученым понятий.       А затем разговор зашел о получении их Тасет метках. Юноша с радостью умолчал бы о том, как странно вспоминать, что боли от потери руки он особо не ощущал тогда — слишком уж открытие было интересным. О том, как долго он модифицировал руку, придумывая что-то новое. С радостью бы умолчал и о том, как шум лабараторий иногда заглушает голоса людей, и приходится специально выходить в город, чтобы вспомнить, что ты еще человек. Чжэчжи не перебивала, только иногда поправляла очки и кивала, а в какой-то момент протянула руку и коснулась его кибернетического запястья — легко, почти невесомо, словно спрашивая разрешения. — Можно? — тихо спросила она.       Сянли Яо замер. Обычно он не позволял прикасаться к протезу без крайней необходимости — многим было противно, да и неприятное волнение ударить током постоянно скреблось где-то в груди. Но сейчас, под тенью старых деревьев, в окружении дремлющих кошек и теплого света, отчего-то не хотелось отстраняться. — Да, — ответил он, и голос юноши сел на полтона ниже обычного.       Пальцы Чжэчжи скользнули по сочленениям, повторяя их изгиб. Она не пялилась, не задавала глупых вопросов — просто изучала, как художник изучает новую форму, запоминая свет и тени. — А... ты можешь чувствовать прикосновения? — спросила она и ненадолго подняла взгляд на юношу. — Я пока в процессе настройки и улучшения. В будущем, думаю, получиться вернуть чувствительность... ну... — задумался ученый, прищелкивая пальцами целой руки, — Процентов на восемьдесят минимум. Сейчас я бы дал процентов сорок — пока больше интересно дополнить руку модификациями. Например, генератор льда с разными вкусами. — Но ты все равно чувствуешь, — она убрала руку, и Сянли Яо поймал себя на мимолетном сожалении об окончании прикосновения, — Это главное.       Они замолчали. Коты, наевшись, разбрелись кто куда — кто-то улегся на прогретый солнцем валун, кто-то скрылся в высокой траве, только рыжий нахал остался сидеть между ними, нагло уставившись на Сянли Яо — точнее на металлическую руку — и явно выпрашивая добавку. — Я слышал, что рыжие коты — самые большие попрошайки. Не думал, что это правда, — со смехом заметил Сянли Яо, наблюдая, как наглец снова тянет нос к пакету, — Но ты сегодня уже получил свою порцию. Не жадничай, малыш.       Чжэчжи тихо рассмеялась, и этот звук снова заставил ученого почувствовать что-то теплое в груди. Она перевела взгляд на свой альбом, провела пальцами по краю страницы — машинально, словно разглаживая невидимые складки. — А ты… много работаешь, да? — спросила она, не поднимая глаз, — В Академии, наверное, совсем нет времени на себя. — Выходные для того и существуют, чтобы напоминать себе о том, что ты человек, — ответил Сянли Яо с проскользнувшей едва заметной горечью, — Но ты права. Работы много и... иногда в ней забываешься.       Он замолчал, подбирая слова. Чжэчжи подняла на него взгляд — внимательный, чуть настороженный, но без той пугливости, что была в начале. — И тогда я прихожу сюда, — закончил юноша, кивнув в сторону кошек, — Или брожу по городу. Слушаю, как люди говорят, смеются, спорят. Это помогает. — Понимаю, — тихо сказала художница, — Я тоже… иногда мне кажется, что я растворяюсь в своих заказах. В чужих лицах, чужих историях. А потом ловлю себя на том, что не помню, когда в последний раз рисовала что-то для себя. И рисовала ли для себя, а не для родных? Вернее, для тех кому нужны были деньги и мой талант, а не я.       Сянли Яо посмотрел на художницу — на испачканные графитом пальцы, на серую полосу на лбу, на выбившуюся прядь волос. Сейчас, в окружении кошек и мягкого света, Чжэчжи казалась… настоящей. Живой девушкой, а не застывшей в испуге статуей. — Если бы ты не сказала, что рисуешь этих сорванцов для заказа, я бы подумал, что это для себя, — сознался юноша и, вытащив из рюкзака салфетку, осторожно коснулся мешающей взгляду полоски, отчего девушка вздрогнула, но не отодвинулась — лишь замялась, теребя край альбома и позволяя стереть след работы. — Для себя... — повторила она, — Последний раз… наверное, пейзажи. Может быть. А в последние два месяца — заказы, заказы, заказы. По картине или две в день. Вот и сегодня… — она запнулась, и смущение снова окрасило щеки, — Сегодня я должна была работать над одним заказом. Но… не получается. — Не получается? Совсем?       Чжэчжи вздохнула, поправила очки и, словно набравшись смелости, продолжила: — Один заказчик просил портрет. Сказал, что хочет живую историю. Описал какую. Вернее, несколько вариантов. А я… — она отвела взгляд, — Я уже третий день не могу найти модель. Все, кого я просила, либо отказывались, либо позировали так неестественно, что рука не поднималась рисовать.       Девушка замолчала, и в тишине снова стало слышно только шелест ветра и довольное урчание наевшихся кошек. — Тебе нужен человек, который просто будет сидеть? — вытащив отвертку и прикрутив на место винт, с которым минуту назад игрались кошачьи рыжие лапки, Сянли Яо поднял взгляд на собеседницу. — Ну… да, — Чжэчжи удивленно посмотрела на него, — Но не просто сидеть. Нужно, чтобы он был расслабленным, естественным. Чтобы я могла уловить что-то… живое. А все, кого я знаю, начинают зажиматься, как только видят альбом. Я даже с фотографии рисовать пыталась — все мимо. — Я мог бы попробовать помочь, — сказал юноша без ни тени сомнения или смущения, — Если, конечно, ты не против.       Чжэчжи моргнула. Раз, другой. Губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. — Ты… правда согласишься? — выдохнула она наконец. — Я не вижу причин отказываться, — пожал плечами Сянли Яо, — Все равно сегодня у меня нет других планов, кроме как кормить кошек. А если я смогу помочь… почему бы и нет?       Девушка смотрела на него так, будто он только что предложил нечто немыслимое — то, на что она не смела и надеяться. А потом, словно боясь, что он передумает, быстро закивала. — Тогда… тогда пойдем? — спросила она, уже поднимаясь с травы и торопливо собирая разбросанные карандаши, — У меня тут недалеко. Совсем рядом. Только… — она замялась, — Только у меня дома немного… скромно. И немного беспорядок. Творческий. Я предупреждаю. — Я привык к ужасам лабаратории, — улыбнулся Сянли Яо, поднимаясь следом и отряхивая штаны от прилипших травинок, — Так что не переживай.       Они вышли с поляны, оставив кошек досыпать на прогретой траве. Рыжий кот проводил их недовольным взглядом — видимо, все еще надеялся на добавку, — но потом махнул хвостом и улегся обратно, а затем, недовольно мяукнув, засеменил в их сторону чтобы посмотреть куда ушли люди.       Домик Чжэчжи действительно оказался совсем рядом — всего в нескольких минутах ходьбы от рощи, на тихой улочке, заросшей диким виноградом. Он был маленьким, чуть ветхим, с покосившимся забором и ставнями, которые давно просили свежей краски. Но в этом была своя прелесть — какая-то щемящая, почти забытая в их мире уютная простота. — Проходи, — сказала Чжэчжи, открывая дверь и пропуская ученого вперед, — Извини за беспорядок. Я не ждала гостей.       Сянли Яо шагнул через порог и оказался в небольшой комнате, которая служила одновременно гостиной, мастерской и, судя по всему, спальней. Везде — на стенах, на столе, на подоконнике — стояли картины. Законченные и нет, масло и акварель, портреты и пейзажи. Комната была залита мягким, рассеянным светом, который проникал сквозь единственное окно с кружевными занавесками и отсвечивалось в зеркале в полный рост. — Садись вот сюда, — девушка указала на старый, но уютный диван, стоявший напротив большого зеркала в простенькой раме, — Если тебе будет неудобно, мы можем… — Все в порядке, — перебил художницу Сянли Яо, опускаясь на мягкие подушки, — Что мне делать? Как сесть?       Чжэчжи замялась. Она стояла посреди комнаты, теребя в руках альбом, и на ее лице снова расцвело то самое смущение — яркое, почти невинное. — Понимаешь… — начала она, запинаясь, — Заказчик просил не просто портрет. Ему нужна… композиция. Такая… теплая, домашняя. Из всех вариантов самая нравящаяся ему была... Ну... Я думала, может быть, если ты ляжешь… — ее голос упал до шепота, — Если ты положишь голову мне на колени, я смогу…       Она не договорила, потому что щеки ее пылали так, будто она только что призналась в чем-то ужасным. Закрыв лицо ладонями, резонатор пролепетала что-то неразборчивое оспишим голосом. — Хорошо, — спокойно ответил Сянли Яо, пожав плечами, — Только если буду мешать — скажи.       Чжэчжи подняла убрала руки от лица и протерла очки, а затем подняла глаза на юношу. На секунду он увидел в них благодарность, смешанную с неверием. А потом она шагнула вперед, опустилась на диван рядом с ним, и даже на таком расстоянии ученый почувствовал тепло чужого тела — близкое, живое, совсем не похожее на холодный металл лабораторных приборов. — Только… не смотри на меня, пожалуйста, — попросила она шепотом, — А то, боюсь, совсем растеряюсь.       Сянли Яо закрыл глаза, а потом, осторожно, словно боясь спугнуть хрупкую тишину, опустил голову на чужие мягкие колени. Он почувствовал, как ее пальцы дрогнули, случайно коснувшись его волос, и на секунду замерли — словно она не решалась, боялась, что он передумает. — Так нормально? — спросил он. — Да, — выдохнула смотрящая в зеркало Чжэчжи, и в ее голосе слышалась улыбка, — Да, так… идеально.       Она взяла карандаш, и юноша услышал мягкий шорох грифеля по бумаге — тихий, успокаивающий, похожий на шелест листвы за окном. Тепло чужих колений, проникало сквозь ткань рубашки, и Сянли Яо вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз ему было так спокойно.       В лаборатории всегда шумно. Шум приборов, вентиляция, голоса коллег, бесконечные отчеты и формулы. Даже в тишине кабинета в голове гудит — расчеты, графики, планы на завтра, на послезавтра, на следующую неделю. А здесь, в маленьком ветхом домике, пахнущем красками и старым деревом, с головой на коленях у тихой художницы, мир вдруг замедлился. Стал мягким, теплым, почти осязаемым.       Сянли Яо не заметил, как расслабился. Не заметил, как дыхание стало ровным и глубоким. Не заметил, как мысли, вечно спешащие куда-то, остановились и растворились в тишине.       Он уснул. И впервые за долгое время спал — без снов, без тревог, без шума сервоприводов в голове.       Рыжий кот, увязавшийся за ними от рощи, проскользнул в приоткрытую дверь, запрыгнул на подоконник и, свернувшись клубочком, тоже закрыл глаза.       Время текло незаметно, как вода сквозь пальцы. Солнце за окном медленно переползало с кружевных занавесок на край стола, золотя недописанный акварельный натюрморт. Чжэчжи работала — легко, почти не дыша, боясь нарушить эту хрупкую тишину пойманного вдохновения. Каждый штрих карандаша ложился на бумагу бережно, словно художница выводила не линии, а продолжала плести невидимую нить того, что в будущем может ожить. Прошло, наверное, с полчаса, а может, и все два — она перестала замечать время. Только изредка поглядывала в зеркало, проверяя свет и тени, но взгляд все чаще возвращался к лицу юноши, расслабленному и безмятежному, и на губах сама собой появлялась смущенная улыбка.       Карандаш замер сам собой. Чжэчжи отложила его в сторону и долго смотрела на то, что успела набросать для заказчика — поза, свет, тени, все было выверено до миллиметра, до нужного настроения. Эскиз получился живым, заказчик останется доволен. Останется только чуть поправить лица, раскрасить, добавить цвета, глубины, и работа будет сдана. Но в груди не было привычного удовлетворения от хорошо выполненного заказа.       Тишину комнаты нарушало только ровное дыхание Сянли Яо. Чжэчжи опустила взгляд и увидела лицо — спокойное, расслабленное, без той вечной сосредоточенной складки между бровей, которую она заметила у при их разговоре. Во сне юноша выглядел на свой возрась, уязвимее. Металлическая рука лежала вдоль тела, и сейчас, в мягком свете, не казалась неестественной — только частью его, такой же настоящей, как и все остальное.       Чжэчжи замерла. Рука сама потянулась к стопке чистой бумаги — той, которую она берегла "на случий необходимости". Для тех редких мгновений, когда хотелось рисовать не потому, что надо, а потому, что не могла иначе. В последний раз она брала эту бумагу... когда? Два месяца назад? Три? Год назад? Она уже не помнила.       Чжэчжи осторожно, стараясь не потревожить покой спящего на ее коленях ученого, взяла новый лист и карандаш. А потом подняла взгляд на зеркало, стоявшее напротив.       Она увидела их обоих. Себя — растерянную, с учередными полосами на лице и спутанными косичками, в одежде, выпачканной графитом. И его — такого умиротворенного, доверчиво положившего голову ей на колени. Свет из окна падал на его лицо, подчеркивая скулы, длинные ресницы, легкую тень от губ. Слишком уютно. И непривычно. Но приятно.       Пальцы художницы дрогнули, но на этот раз не от смущения.       Чжэчжи сделала первый штрих. Не набросок, не эскиз — она просто вела карандаш по бумаге, позволяя руке двигаться свободно, не думая о пропорциях, не проверяя перспективу. Это чувство — забытое, почти болезненное в своей остроте — вернулось так внезапно, что перехватило дыхание. Она не рисовала таким образом так давно, что успела разучиться. Но пальцы помнили. Грифель выводил линию за линией. Сначала изгиб чужого плеча, потом мягкую линию шеи — расслабленную и бледную. Прядь волос, упавшую на лоб — ту самую, которую так хотелось убрать, но резонатор не решалась, боясь разбудить. Складку одежды там, где его голова касалась ее колен. Металлические фаланги, сложившиеся в естественной, почти грациозной позе.       Чжэчжи рисовала то, что видела в зеркале. И впервые за долгое время ей не нужно было ничего придумывать, додумывать, подстраиваться под чужой вкус. Она просто смотрела и переносила на бумагу — тепло, свет, тишину. Себя — чуть склонившуюся над ним, с карандашом в руке, с этим новым, непривычным выражением на лице, которое она даже не могла назвать. Сянли Яо — спящего, спокойно доверившегося художнице настолько, что уснул на коленях у почти незнакомой девушки. Или... Неужели там тяжело работать в Академии Хаусю? Неужели людям там не дают нормально отдохнуть?       Мотнув голлвой, отгняя непрошенные мысли, Чжэчжи продолжила рисовать. Долго. Не замечая времени, не слыша, как за окном ветер гонит облака, а рыжий кот на подоконнике открывает один глаз, смотрит на нее с любопытством и снова закрывает — сейчас хулиганить этому комочку энергии и нарушать идилию не хотелось.       Когда последняя линия легла на бумагу, Чжэчжи остородно откинулась на спинку дивана, чувствуя, как дрожит рука. На листе перед ней было не просто отражение. Это было то, чего она не умела называть словами — покой, который она нашла в чужом присутствии, и благодарность, которую он, возможно, никогда не узнает.       Она посмотрела на спящего Сянли Яо, потом на рисунок. Потом снова на него. — Спасибо, — прошептала одними губами, не надеясь, что он услышит.       Кот на подоконнике зевнул, свернулся клубком плотнее и тихо мяукнул что-то на своем языке.       А Чжэчжи, осторожно переложив готовый рисунок на стол, взяла чистый лист и начала новый — потому что впервые за долгое время ей хотелось рисовать не останавливаясь. Для себя. Просто потому, что мир вдруг стал ярче, теплее, настоящей.