Двадцать Два (22)

      Утро началось с того, что Чимин не хотел никуда идти.       Тело болело. Каждая мышца, каждый сустав, каждый сантиметр кожи, которого коснулся кулак Хёнвона, напоминали о вчерашнем. Он долго стоял перед зеркалом в ванной, изучая последствия: скула — тёмно-фиолетовый, почти чёрный синяк, рассечённая губа, наливающийся желтизной кровоподтёк на рёбрах. Лучший способ начать каникулы — ничего не скажешь.       Он не хотел идти в университет. Подведение итогов фестиваля — формальность на пару часов: сбор студентов, оглашение победителей. Ничего существенного. В прошлых жизнях он иногда пропускал этот день. Но только не в этой.       Потому что именно сегодня — на следующий день после фестиваля — в прошлых жизнях Ли Уджин поднимался на крышу корпуса искусств и больше не спускался.       Чимин помнил каждую из тех жизней: приглушённый гул в коридоре, побелевшее лицо Сокджина в дверях, сполох мигалок за окном, обрывки фраз — «Кто-то спрыгнул с крыши… Кажется, первокурсник…» — и белая простыня на носилках.       Вчера Уджин стоял на сцене в нелепых оленьих рожках, смеялся, его обнимали три счастливые девчонки, и Чимин сказал себе: «Завтра всё будет хорошо. Он не сделает этого. Не в этот раз». Но что, если он ошибся? Что, если нынешняя радость показалась Уджину случайной, незаслуженной, а тьма, жившая в нём последние месяцы, вернулась к утру с новой силой? Чимин слишком хорошо знал, как это работает.       Он не мог не пойти.       Будильник он проспал — или забыл завести, или выключил на автомате и провалился обратно в тяжёлый, липкий сон. Когда он открыл глаза, до злополучного времени оставалось меньше получаса.       Чимин одевался второпях. Ссадины на лице — огромный фиолетовый синяк на скуле, разбитая губа — скрыть было нечем. Тональник? Смешно. Он и в обычные дни едва справлялся с тенями под глазами, а тут такое. Выход оставался один: кепка, низко надвинутая на лоб, и чёрная медицинская маска на пол-лица. В зеркале отразился персонаж, от которого хотелось шарахнуться в сторону. Но это работало — хотя бы отчасти.       Он молился всем богам, в которых не верил, чтобы не столкнуться в институте с Юнги. Или с Тэхёном. Или с Хосоком, или с Намджуном, или с кем-то ещё, кто имел привычку задавать вопросы. Отмазки у него не было. Никакой. «Упал с лестницы»? Слишком банально. «Подрался»? Ещё хуже. После вчерашнего — после фестиваля, после мандаринов, после того, как Юнги смотрел на него из луча прожектора, — он не мог просто заявиться с разбитым лицом и сказать: «Всё нормально». Он ещё не придумал, что говорить. А каникулы — полтора месяца — давали надежду, что к началу следующего семестра всё затянется. Полтора месяца — достаточный срок. Лишь бы пережить сегодня.       Он бежал. Институт стоял почти пустой — большинство студентов уже собрались в кабинетах, где подводили итоги. Чимин свернул в противоположную сторону, к корпусу искусств. К тому самому. Лестница. Ступени. Он перепрыгивал через две, цепляясь за перила, и каждый шаг отдавался тупой болью в рёбрах. На четвёртом этаже он уже задыхался. До крыши оставался один пролёт.       И там, на ступеньках, кто-то сидел.       Чимин замер, хватая ртом воздух. Уджин. Живой. Скукоженный, сжавшийся в комок, с мокрыми дорожками на щеках. Он сидел, обхватив колени руками, и вздрагивал от беззвучных рыданий. На нём был всё тот же красный рождественский лонгслив, в котором он стоял на сцене вчера, — только теперь воротник помялся, а рукава были натянуты на пальцы. — Уджин-ши, — выдохнул Чимин, всё ещё пытаясь отдышаться. — Ты… ты в порядке?       Уджин поднял голову. Глаза красные, распухшие, ресницы слиплись от слёз. Он посмотрел на Чимина и заплакал снова — тихо, надрывно, как плачут люди, которые уже выплакали всё, что можно, но внутри по-прежнему осталось слишком много. — Я… я хотел… — голос сорвался, и Уджин уткнулся лбом в колени. — Я почти сделал это, хён. Поднялся на крышу. Стоял там. Смотрел вниз. Я уже… уже был готов.       Чимин опустился на ступеньку рядом с ним. Сердце колотилось так, что заглушало мысли. — Но ты этого не сделал, — произнёс он тихо. — Ты здесь. Почему?       Уджин всхлипнул и вытер нос рукавом — совсем по-детски. — Из-за них. Из-за девчонок. Я стоял там и думал: если я прыгну, они расстроятся. Будут плакать. Суджин, Хаыль, Джиён… Они ведь… они правда ко мне привязались. Не потому что я им что-то должен, не потому что им что-то от меня нужно. Просто так. — Он снова всхлипнул. — И ещё я вспомнил, как Суджин вчера сказала: «Уджин, без тебя этого номера бы не было. Ты наш». Она сказала «ты наш», хён. Меня никогда никто не называл «нашим». Даже родители.       Он замолчал, глотая слёзы, а потом добавил почти шёпотом: — И ещё… Хаыль дала мне свои перчатки, когда у меня замёрзли руки. Сказала: «У художников не должны мёрзнуть пальцы». Просто сняла и отдала. А Джиён на репетиции обняла меня без всякого повода. Сказала: «Ты сегодня классно выглядишь, Уджин-ши». Просто так сказала. И я стоял на крыше и думал: если я прыгну, она подумает, что я не поверил ей. А я поверил. Правда поверил.       Чимин молчал. Перед глазами стояла картинка: Хаыль на сцене, смеясь, нацепляет на Уджина ободок с оленьими рожками. Девчонки, которые окружили его после выступления, как своего. Как родного. Он помнил, как Уджин смеялся — впервые за долгое время. — Ты молодец, Уджин-ши, — сказал он. Голос прозвучал глухо из-под маски, но Уджин услышал. — Ты справился. Ты сам себя спас. Никто тебя не держал, никто не уговаривал — ты стоял там один и принял решение. Решение — дать себе ещё один шанс. Это самое трудное, что может сделать человек. А ты сделал.       Уджин молчал, глядя на него снизу вверх. — У тебя слишком большое сердце, — продолжил Чимин. — И ты сильный. Не потому что не плачешь, не потому что не боишься. А потому что стоишь на краю и всё равно выбираешь вернуться. Это повод гордиться — собой. Не кем-то, не девчонками — собой.       Уджин зажмурился, и по щекам снова потекли слёзы — но в этот раз молча, без рыданий. Просто текли и текли, оставляя мокрые дорожки на покрасневшей коже. — Спасибо, хён, — прошептал он.       Они посидели так ещё несколько минут. Тишина на лестнице была густой и тёплой — не такой, как в парке. Совсем другой.       А потом Уджин поднял голову и посмотрел на него — уже осмысленнее, уже без той пелены отчаяния, что застилала глаза раньше. — Хён, а почему ты в маске? Ты простудился?       Чимин замер. Рука дёрнулась — слишком поздно. Уджин, всё ещё сидя на ступеньке, вдруг подался вперёд и быстрым движением стянул маску с его лица. Лёгкая, на резинках — она соскользнула легко.       Уджин застыл. Глаза расширились. В них отразился фиолетовый синяк на скуле, разбитая губа, ссадина на подбородке, которую Чимин даже не заметил утром. — Что… — голос Уджина дрогнул. — Что с тобой случилось?       Чимин отвёл взгляд и забрал маску обратно. — Ничего. Всё нормально. — Это не нормально! — Уджин вскочил на ноги, и в его голосе зазвенело что-то новое — не страх, не отчаяние, а злость. — Кто это сделал? Тебя избили. Кто?       Чимин молчал, сжимая маску в кулаке. — Бывший парень, — сказал он наконец, потому что врать Уджину сейчас казалось неправильным. — Он… болен. Психопат. Я уже упоминал об этом. Это долгая история. Я не хочу, чтобы кто-то знал. Пожалуйста, Уджин-ши, — никому. Особенно Тэхёну. Особенно… — он осёкся.       Уджин смотрел на него долгим, изучающим взглядом — таким, каким смотрят люди, слишком хорошо знающие, что такое чужая тьма. — Ты поэтому в маске? — спросил он тихо. — Чтобы никто не увидел? — Да. Каникулы полтора месяца. Всё заживёт. Никто не узнает. — Но это неправильно, — Уджин покачал головой. — Хён, ты помогаешь ему скрывать то, что он сделал. Это то, чего хочет он, а не ты.       Чимин горько усмехнулся под маской. — Может быть. Но у меня нет другого выхода.       Уджин долго молчал, глядя в пол. Потом поднял глаза. — Я никому не скажу, — сказал он медленно. — Но ты должен пообещать мне кое-что, хён. — Что? — Будь осторожнее. По-настоящему. Потому что… — он осёкся, подбирая слова, — потому что если с тобой что-то случится, я не знаю, что будет с твоим лучшим другом. И с тем парнем, с которым ты вчера разговаривал. С брюнетом-баскетболистом…       Чимин вздрогнул. Уджин заметил. — Я видел, как ты на него смотрел. На фестивале. Когда он выступал. — Он помолчал. — Я никому не скажу. Но ты должен быть осторожен. Обещай, хён. — Обещаю, — сказал Чимин.       Уджин кивнул. А потом вдруг добавил — тихо, но твёрдо: — И ещё… я никому не скажу, что видел тебя сегодня в университете. Если кто-то спросит, я отвечу, что ты не приходил. Что ты заболел или уехал пораньше. Что угодно. Это будет моя благодарность. За всё.       Чимин посмотрел на него — на этого бледного, заплаканного, но такого упрямого парня, который ещё вчера не мог поднять глаза от пола, а сегодня уже придумывает алиби и требует обещаний. — Спасибо, Уджин-ши. — Это тебе спасибо, хён, — Уджин впервые за весь разговор слабо улыбнулся. — Я, наверное, пойду. Там подведение итогов. Девчонки будут искать меня. Они говорили, что хотят, чтобы я стоял рядом, когда объявят победителей. Сказали: «Мы победим, и ты должен быть с нами». — Иди, — Чимин кивнул. — Я тоже скоро пойду.       Уджин поднялся, отряхнул джинсы и сделал несколько шагов вниз по лестнице. Потом остановился и обернулся. — Хён. — М? — Я рад, что ты пришёл. Сегодня. Сюда. — Он запнулся. — Я не знаю, почему ты пришёл. Но я рад.       Чимин ничего не ответил. Только кивнул.       Уджин ещё раз улыбнулся — на этот раз чуть смелее — и побежал вниз, к актовому залу. Чимин остался сидеть на ступеньках. В пустом корпусе было тихо. За окном падал снег. Он подумал, что завтра каникулы. Полтора месяца. Выдохнул, поправил маску и пошёл вниз. Сейчас — домой. И пусть никто не знает, что он был здесь. Кроме одного первокурсника, который сегодня не спрыгнул с крыши.

***

      Собрание закончилось. Студенты высыпали на улицу, и морозный воздух мгновенно наполнился паром от дыхания, смехом и хрустом снега под десятками ног. Тэхён натянул шапку по самые брови и сразу направился в сторону книжного — нужно было забрать вещи перед закрытием на каникулы. Чонгук, разумеется, увязался следом. Даже не спросил, можно ли. Просто зашагал рядом, как будто так и было задумано. — Ты в курсе, что у тебя есть собственный дом? — поинтересовался Тэхён. — В другой стороне. — Там скучно. Там нет тебя. — А здесь есть я, но здесь холодно. И скользко. И я несу коробку. — Хочешь, понесу коробку? — Не хочу. Я хочу, чтобы ты перестал ходить за мной как приклеенный. — Не могу. У меня сегодня день такой. День хождения за тобой. В календаре отмечено. — Чонгук достал из кармана воображаемый календарь, перелистнул невидимую страницу и ткнул пальцем. — Вот. Видишь? «Ходить за Тэхён-хёном». С десяти утра и до победного.       Тэхён фыркнул и ускорил шаг. Чонгук ускорился тоже. Они миновали сквер с голыми деревьями, и Тэхён вдруг осознал, что идёт той же самой дорогой, что и вчера. Когда они сбежали и гуляли до самой ночи. — О чём думаешь? — спросил Чонгук. — О том, что вчера мы шли здесь час сорок минут. Как это вообще возможно? Здесь идти пятнадцать минут! — Мы сделали пару кругов. — Пять кругов, Чонгук. Пять. Я считал. — Я хотел продлить вечер. Ты был такой… расслабленный. Не ворчал. Почти. Даже позволил мне держать тебя за мизинец. — Я боялся, что ты потеряешься. У меня воспитание хорошее — нельзя бросать младших на произвол судьбы.       Чонгук просиял. Он сунул руки в карманы и пошёл чуть боком, чтобы видеть лицо Тэхёна. — А ещё ты вчера шёл по бордюру. Я запомнил. Балансировал, как канатоходец, а потом оступился, и я тебя поймал. — Я не оступался. Я эффектно спешивался. — Ты взмахнул руками, как пингвин! Я чуть не умер от умиления! — Я не взмахивал!       Чонгук изобразил: растопырил пальцы, взмахнул локтями и сделал такое лицо, будто сию секунду оторвётся от земли. — Вот так. Один в один. — Это клевета. И пингвины так не взмахивают. — Этот взмахивал. Я назвал его Тэ-пэн — сокращённо от Тэхён-пингвин. Я его мысленно удочерил.       Тэхён остановился. — Ты мысленно удочерил воображаемого пингвина, которого назвал в мою честь? — Да. Он живёт у меня в голове. Иногда я его кормлю. — Чем?! — Рамёном. Что ещё есть в голове у студента?       Тэхён застонал и потёр переносицу. Чонгук стоял рядом, довольный как никогда. Они двинулись дальше. До книжного оставалось два квартала. Проще было бы добраться на автобусе, но чёрт их знает, почему они пошли пешком. — Слушай, — сказал Чонгук, — раз уж каникулы начинаются… У моей семьи есть загородный дом. В горах. С камином. И с отдельным кинозалом.       Тэхён замер. Коробка в его руках чуть накренилась. — У твоей семьи есть загородный дом? В горах? — Ага. И игровая комната. Приставки, настолки, всё такое. И горячие источники рядом. И лыжная трасса. — Чонгук, — Тэхён резко остановился и нахмурился, — кто твои родители? — Отец владеет сетью отелей. Мать — дизайнер. Но я на стипендии, честно! И подрабатываю репетитором по английскому. — Ты — репетитор по английскому? — Yes. Absolutely. I can teach you if you want. — Чонгук подмигнул и изобразил пальцами пистолетик. — Бесплатно. Для тебя скидка сто процентов.       Тэхён медленно опустил коробку на край скамейки. — Мой отец — менеджер. Мама — домохозяйка. У нас нет загородного поместья, как у тебя. Только бабушкин старый дом и огород с кабачками. — Я обожаю кабачки. — Ты даже не представляешь, как выглядят эти кабачки. — Узнаю. Если ты мне покажешь. — Чонгук наклонил голову и посмотрел на него с такой надеждой, что Тэхён физически ощутил, как тает его решимость. — Поехали, хён. Там здорово. Тишина, снег, никаких собраний, никаких Сокджинов. Только горы и камин. И я. Я буду вести себя хорошо! — Ты? Хорошо? — Ну… почти. Я всё ещё я. Но я буду стараться. — Он помолчал. — Там есть полная коллекция «Наруто». И «Ван Пис». И «Тетрадь смерти». И ещё куча всего.       Тэхён прищурился. — Откуда ты знаешь, что мне нравится «Ван Пис»? — Ты сказал в столовой два месяца назад, что Зоро — твоя первая аниме-любовь. Ты стоял в очереди за лапшой. Я стоял за тобой и всё слышал. И запомнил. — Ты запоминаешь всё, что я говорю? — Ага. У меня блокнот. — Чонгук похлопал себя по голове. — Вот здесь. Всё записано.       Тэхён смотрел на него. На дурацкую кепку. На белые кроссовки, уже мокрые от снега. На руки, которые всё ещё держали воображаемый календарь. И чувствовал, как внутри что-то окончательно, бесповоротно сдаётся. — Ладно, — сказал он. — Я поеду с тобой. Но только потому, что ты обещал «Наруто».       Чонгук замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением такого чистого, незамутнённого счастья, что Тэхёну стало почти неловко. — Правда? — Я же сказал. — Ты согласился поехать со мной в загородный дом. — Чонгук прижал руки к груди. — У меня сейчас будет эмоциональный взрыв! Я могу заплакать! — Не смей. — Не буду. Я сдержусь. Но ты должен мне помочь. Мне нужно… что-то, чтобы стабилизироваться… Один поцелуй… Пожалуйста! Маленький… Микроскопический… Хоть в плечо, хоть в локоть, хоть в рукав куртки. — В рукав куртки? Ты серьёзно? — Я серьёзнее, чем когда-либо. Пожалуйста! Один. Для нормализации сердечного ритма.       Тэхён выдохнул. Посмотрел на него — на этого невозможно влюблённого дурака, который коллекционировал зажигалки, мысленно удочерял пингвинов и плакал от счастья на ступеньках книжного. — Стой смирно, — сказал он.       Чонгук замер. Тэхён привстал на носки и коротко поцеловал его в щёку. Тёплая кожа, чуть колючая, запах одеколона и инфантильности.       Он отступил. — Доволен?       Чонгук медленно поднял руку и потрогал щёку. Вид у него был такой, будто ему только что вручили выигрышный лотерейный билет. — Очень, — выдохнул он. — Я запомню это навсегда. Поставлю на паузу и буду пересматривать. — У воспоминаний нет паузы. — У моих есть. Я договорился со своим мозгом. У нас особые отношения.       Тэхён закатил глаза, подхватил коробку и скрылся за дверью книжного. Чонгук остался на ступеньках. Снег падал на его кепку, на плечи и ресницы. Он всё ещё прижимал ладонь к щеке — к тому самому месту — и улыбался так, что проходившая мимо женщина с собачкой ускорила шаг. Он этого не заметил. Он вообще ничего сейчас не замечал. Кроме тёплого следа на щеке и мысли, что впереди — целые каникулы. С Тэхёном. В горах. В доме с камином. С «Наруто» и «Ван Писом». И с ним. С самым счастливым человеком на этой улице.

***

      Чимин собирал сумки точно в тумане. Руки двигались сами — открыли шкаф, вытащили свитер, бросили в рюкзак. Джинсы. Зарядка. Таблетки. Он не думал о том, что кладёт, — просто сгребал вещи с полок, лишь бы хватило на полторы недели. Или на две. Или на все полтора месяца — он ещё не решил, сколько пробудет у родителей. Главное — уехать. Сегодня. Сейчас. Пока никто не пришёл, пока никто не увидел.       Он написал Тэхёну короткое: «Я уже уехал к родителям, всё норм, спишемся». Без подробностей, без эмодзи. Тэхён, к счастью, допытываться не стал — ответил «Ок, удачи, не скучай» и скинул дурацкий стикер с танцующим котом. Чимин усмехнулся под маской и отложил телефон.       Такси пришло быстро. Он сел на заднее сиденье, назвал адрес вокзала и всю дорогу смотрел в окно. Маску не снимал. В зеркале заднего вида водитель пару раз бросил на него косой взгляд, но ничего не спросил — и Чимин был благодарен ему за это молчание.       Поезд до Пусана отправлялся через полчаса. Он купил билет, нашёл своё место у окна. Вагон был полупустой — будний день, конец декабря, мало кто ехал на юг в такое время. Чимин сел, достал наушники и только тогда, когда состав тронулся, позволил себе выдохнуть. По-настоящему. Впервые за целые сутки.       Полтора месяца. Он не увидит Юнги полтора месяца. Эта мысль пришла не сразу, но когда пришла — засела где-то под рёбрами, тупая, как застарелая боль. Полтора месяца — достаточный срок, чтобы синяки зажили, чтобы с лица сошла эта чёрная маска, под которой он прятался сегодня, чтобы он смог вернуться и сделать вид, что ничего не случилось. С одной стороны — это было правильно. С другой — невыносимо долго.       Он вспомнил прожектор, чёрную рубашку, хриплый голос, читающий про качели. Вспомнил мандарины — как Юнги брал их ртом с его ладони, а потом утверждал, что никаких мандаринов не было. Интересно, что сказал бы хён, если бы увидел его сейчас — с разбитым лицом, бегущим из города. Наверное, разозлился бы. Бросил бы что-то резкое. «Я же сказал — пиши». Но сейчас его рядом не было. И это было правильно. Чимин сам так решил.       Хёнвон теперь точно знал: Юнги — не просто защитник. Юнги — тот, кого Чимин любит. И он не простит этого. Никогда. Он уже пытался его убить — кольцо на матче было его рук делом. Что он придумает в следующий раз? Чимин не знал. Знал только одно: если держаться от Юнги подальше, у Хёнвона будет меньше поводов приближаться к нему. Меньше причин, меньше триггеров. Полтора месяца — это не просто срок. Это дистанция. Буфер. Попытка защитить хёна единственным доступным способом — убрав из уравнения самого себя.       О родителях он старался не думать. В прошлых жизнях он ездил к ним в конце февраля — ближе к мартовским праздникам — или не ездил вовсе. Эти визиты никогда не были лёгкими. Отец по-прежнему избегал смотреть ему в глаза после того, что узнал. Мать вздыхала, когда думала, что он не слышит. В доме пахло вежливым отчуждением и незаданными вопросами. Но сейчас это не имело значения. Ничто там не могло сравниться со вчерашним парком. Со снегом, пахнущим сигаретами. С голосом Хёнвона — ласковым и жутким. С ударом, после которого наступила темнота.       Дом был убежищем. Не слишком тёплым, не слишком уютным, но убежищем. Там где его, возможно, не достанет Хёнвон. Там не придётся носить маску. Там можно будет просто сидеть в своей старой комнате и ждать, пока заживут рёбра.       Он принялся анализировать — по привычке, выработанной за пять циклов. Что дальше? Что предпримет Хёнвон? В прошлых жизнях — в тех, где Чимин не вмешивался так активно, — после фестиваля наступало затишье. Мелкие уколы. Подарки с угрозами. Звонки. Сообщения. Без прямых столкновений. Но та ли это жизнь? Вчера он впервые был избит в том парке. За пять циклов — впервые. Хёнвон переменился, стал агрессивнее. Или это сам Чимин переменился — изменил события, изменил людей вокруг, — и в ответ переменился сценарий. Так или иначе, старые схемы больше не работали. Реальность разошлась с его записями, и это пугало сильнее всего.       Он потёр переносицу и приказал себе: хватит. Нужно расслабить голову. Слишком много всего навалилось за последние дни: фестиваль, выступление, парк, Уджин. Если продолжать в том же темпе, он сломается раньше, чем Хёнвон до него доберётся.       Чимин включил плейлист — тот самый, который они однажды обсуждали по переписке ещё после детдома. Песни, которые рекомендовал Юнги: тягучие, глубокие, с текстами, от которых в первый раз щипало в носу. Он закрыл глаза, позволил музыке заполнить голову, вытеснить мысли. За окном проплывали заснеженные поля, серый асфальт, редкие дома с дымом из труб. Состав мерно покачивался.       Он уснул. И снился ему не парк, не Хёнвон, не разбитое лицо в зеркале. Ему снился спортзал — пустой, тёмный, только аварийные лампы горят над выходом. И кто-то сидит рядом с ним под кольцом. Плечом к плечу. Молчит. И от этого молчания — тепло.

***

      Хосок укладывал вещи с той же энергией, с какой брался за любое дело, — шумно, беспорядочно и поминутно отвлекаясь на ерунду. Один носок улетел под кровать, второй затерялся в рукаве толстовки Намджуна, а зарядка загадочным образом обвилась вокруг ножки стула. — Это не я, — заявил он, разглядывая получившийся узел. — Оно само! — Зарядка самостоятельно обмоталась вокруг стула, — подтвердил Намджун, восседавший на подоконнике. Он наблюдал за сборами уже битый час. Все его собственные вещи были упакованы ещё с утра — три сумки, четыре коробки и пакет с книгами. Закончив первым, он теперь откровенно мешался. — У неё своя воля, — сказал Хосок. — Я тут ни при чём. — Ты её запустил через всю комнату, когда выуживал кроссовки. — Не запустил, а отправил в экспериментальный полёт. Научный. — И как результаты? — Зарядка выжила. Наука торжествует.       Юнги, стоявший у своей кровати, закатил глаза и молча сложил очередную футболку. Его сборы проходили в режиме тихой ненависти ко всему происходящему: он не выносил суету, не выносил, когда Хосок пел, укладывая чемодан, и в особенности не выносил, когда Намджун, уже полностью готовый к выходу, восседал на подоконнике и раздавал комментарии. — Нам, бля! Ты можешь не сидеть там? — поинтересовался он. — Я медитирую, — отозвался Намджун. — Наблюдаю за хаосом и учусь принимать его. — Хаос — это Хосок. Его не надо принимать. Его надо упаковывать и сдавать в багаж. — Я всё слышу! — радостно донеслось из-под кровати. — И я не хаос. Я творческая натура. — Творческая натура не разбрасывает носки по чужим рукавам. — Это не разбрасывание, а перераспределение.       Спустя четверть часа они кое-как завершили сборы. Хосок сидел на чемодане, пытаясь застегнуть молнию, Намджун всё так же медитировал на подоконнике, а Юнги проверял билеты в телефоне. — Кстати, — произнёс Хосок, отдуваясь. — У кого какие планы? Намджун? — Банально. К родителям. Буду есть мамину стряпню, читать книги и делать вид, что меня не существует. Идеально… — А ты? — Хосок повернулся к Юнги. — В Тэгу. К семье. На пару недель. — О, — Намджун оживился. — Тэгу — прекрасный город. Но знаешь, что в нём самое ужасное? — И что же? — Мин отвечал без особого энтузиазма. — Там нет Пак Чимина!       Юнги оторвался от телефона и одарил его долгим, предельно недобрым взглядом. — Я не понимаю, о чём ты. — О! Я думаю, ты прекрасно понимаешь. — Намджун поправил очки и улыбнулся с видом человека, который абсолютно уверен в собственной безнаказанности. — Тэгу — отличный город, но Пак Чимин там не живёт. Как же ты управишься без него? Две недели? Или больше? — Отлично управлюсь. — Да? А мне показалось, что во время фестиваля ты как-то особенно к нему… привязался. — Тебе показалось, — отрезал Юнги.       Хосок, всё ещё сидевший на чемодане, хитро прищурился. — Кстати, о Чимине. Он в ресторане упоминал, что тоже поедет к семье. В Пусан. Наверное… уже уехал. — Я не спрашивал, — перебил Юнги. — Знаю. Но ты ведь хотел узнать. Просто не произносишь вслух, — усмехнулся Хосок. Даже его уже забавляла упёртость Мина.       Юнги ничего не ответил. Он вернулся к телефону и сделал вид, что сверяется с расписанием. Хосок и Намджун переглянулись. — Слушай, Юнги, — заговорил Намджун уже другим тоном, без подколов. — Я хотел тебе рассказать вообще-то… После твоего выступления, когда все выходили из зала, я заметил Чимина.       Юнги не поднял головы, но пальцы замерли над экраном. — Он вскочил с места и вылетел в коридор, едва ты закончил. Я думал, он к тебе пошёл — поздравить, обнять, всё такое. Но Хосок сказал, что видел его дальше по коридору — он бежал в другую сторону. С таким лицом… — Намджун замялся. — С таким лицом, будто стряслось что-то нехорошее. Я хотел подойти, но он слишком быстро исчез. Я ещё подумал: может, у него что-то случилось? Или вы поссорились?       Юнги молчал. Хосок прибавил, усиленно кивая в подтверждение: — Он выглядел очень расстроенным. Я даже крикнул ему вслед, но он не обернулся. Я хотел тебе сказать сразу, но ты сам куда-то пропал после выступления. — Я выходил на улицу, — сказал Юнги. Голос прозвучал глухо. — На улицу? Зачем?       Юнги уже не слушал. Он внезапно провалился в воспоминания позавчерашнего вечера — обрывочные, нескладные, словно клочки старой киноплёнки. И в душе почему-то защемило.

***

Ночь. Возвращение с ресторана.

      Чонгук тогда вызвался помочь — «Хён, давай я», — но Юнги молча мотнул головой, подхватил обмякшее тело и понёс его вверх по лестнице. Чимин оказался лёгким — удивительно лёгким для человека, только что съевшего ужин и выпившего океан соджу. Его голова безвольно упала на плечо Юнги, руки висели плетьми. — Ты реально ходячая катастрофа, Пак, — проворчал Юнги, поправляя его повыше. — Больше никогда не пей алкоголь. Зачем, блять, столько пить, если не умеешь?       Чимин что-то промычал в ответ — невнятное, сонное. Он даже не сознавал, кто его тащит. Его рассудок болтался где-то между сном и явью, как поплавок в мутной воде. Но нос работал исправно. Чимин вдруг завозился, уткнулся лицом в изгиб между плечом и шеей Юнги и шумно втянул воздух. — Пахнешь… — пробормотал он. — Что? — Юнги не сразу понял. — Пак, ты о чём? — Пахнешь… так вкусно… безумно вкусно… — Чимин ткнулся носом глубже, прямо в ворот его куртки, и блаженно выдохнул. — Мятой… и чем-то ещё… не знаю…       Юнги застыл на ступеньках. Чимин прижимался всё теснее и продолжал бормотать — теперь уже с ноткой искреннего недоумения: — Тэ… а почему ты пахнешь хёном?.. Тэ, это же ты?.. Или это от меня… — он снова вдохнул и запутался окончательно. — Нет… это не от меня… это ты пахнешь им… Тэ, ты что, украл его парфюм?..       Юнги не ответил. А Чимин, так и не дождавшись ответа, обхватил его крепче — сцепил пальцы в замок у него на груди — и снова зарылся носом в изгиб его шеи. — Тэ… знаешь… — голос его сделался вязким, точно патока, — Юнги… он…       Юнги напрягся. — Что — он? — спросил он осторожно, всё ещё прикидываясь Тэхёном. Он даже не пытался раскрыться — всё это его забавляло. — Юнги… такой ужасный…       Юнги мрачно усмехнулся. Ужасный. Ещё бы. Он слышал это тысячу раз. Но от Пака почему-то прозвучало чуть обиднее. — Он ужасный… — Чимин запнулся, и голос его стих, почти перейдя в шёпот, будто он выдавал страшную тайну, — ужасно привлекательный… ужасно красивый… ужасно сексуальный…       Сердце Юнги пропустило удар — один глухой толчок о рёбра, а затем понеслось вскачь, быстрее, чем после финального свистка. По телу побежали мурашки — снизу вверх, от лопаток к затылку. Чимин, только что назвавший его ужасным в трёх разных комплиментарных смыслах, безмятежно посапывал на его спине. — Тэ… что мне делать… — продолжал он, хмурясь во сне. — Хён… — Он остановился на пару секунд, и Мин уже подумал, что продолжения не будет. Как вдруг Чимин протянул с какой-то особой досадой: — Нравится…       Юнги молчал. Он не мог выдавить ни слова. Он замер ледяной статуей, будто ноги приросли к земле. — Я дурак… Тэ… — Чимин поёрзал, устраиваясь поудобнее, и в его голосе прорезалась обречённая нежность, — мне даже нравится… как он… когда он… шутит надо мной…       В голове у Юнги была каша. Он, разумеется, догадывался о чём-то подобном. Слишком много взглядов, слишком много затянувшихся прикосновений. Слишком много тишины, которую они делили на двоих — в детдоме, на море, в ресторане. Но одно дело — догадываться. И совсем другое — услышать это вслух. От Пака. Пьяного, сонного, беззащитного Пака, который даже не знал, что обращается прямо к нему.       Он ничего не ответил. Просто перехватил Чимина поудобнее и со всеми собранными силами двинулся дальше — вверх по лестнице, на пятый этаж.       В квартире Юнги действовал молча. Стянул с Чимина верхнюю одежду — осторожно, чтобы не разбудить. Уложил на кровать, накрыл пледом. Чимин свернулся калачиком, пробормотал что-то неразборчивое и затих. Юнги выпрямился и уже повернулся к двери. — Хён… — Чимин завозился во сне. — Нет… Юнги… не уходи…       Юнги замер. Должен был уйти. Закрыть дверь, спуститься, сесть в машину к Чонгуку и выбросить из головы всё, что услышал на лестнице. — Хён… — снова пробормотал Чимин, и его рука вслепую зашарила по пледу. Нащупала рукав толстовки Юнги. Сжала. И потянула.       Юнги не успел среагировать. Покачнулся, потерял равновесие и рухнул на кровать — прямо рядом с Чимином. Всё это напоминало подготовку к фестивалю и полет со сцены. Но на этот раз всё было слишком по-другому. Матрас прогнулся. Чимин, ни на миг не просыпаясь, тут же придвинулся ближе, прижался щекой к его плечу, закинул руку ему на грудь и тихо, блаженно выдохнул прямо в изгиб его шеи. От него по-прежнему пахло персиковым парфюмом — тем самым, который Юнги учуял ещё в раздевалке, — а ещё алкоголем и чем-то невообразимым, чему он не мог подобрать названия. Волосы щекотали подбородок. Горячая ладонь лежала ровно напротив сердца. — Юнги… — прошептал Чимин во сне. — Хён…       И замолчал. Задышал ровно. Засопел.       Юнги лежал неподвижно, глядя в потолок. Сердце колотилось с такой силой, что он был уверен — Чимин сейчас проснётся от одного этого стука. Он что, влюбляется? Прямо сейчас? Или это произошло раньше — В детдоме? В автобусе, когда Пак впервые заснул на его плече? Или ещё на матче, когда их взгляды столкнулись на долю секунды? Или несколько часов назад у стены, когда Мин, как последний идиот, едва не набросился на него? И сам не понял, зачем пошёл на такие крайности.       Он мог бы оттолкнуть его. Мог бы вскочить и вылететь за дверь. Мог бы разбудить и наорать — какого чёрта, Пак, ты вытворяешь? Но не хотел. Ничего из перечисленного не хотел. Хотел продолжать лежать вот так — чтобы взлохмаченный, сонный, беззащитный Чимин с приоткрытым ртом и слипшимися ресницами продолжал прижиматься к нему. Чтобы его ладонь оставалась на груди. Чтобы дыхание грело кожу. Чтобы он снова прошептал его имя — желательно, просто «Юнги», без продолжения, просто как точку опоры.       Он предательски, отчаянно, безнадёжно хотел остаться. И это пугало его куда сильнее, чем казалось на первый взгляд.       Он кое-как достал свободной рукой телефон из заднего кармана джинсов и написал Чонгуку: «Езжайте без меня». Мысленно похвалив себя за то, что обменялся с ним номерами, когда они загружали двух пьяных второкурсников в машину.       На улице была ночь. Потом небо начало сереть. Потом на подоконник упал первый утренний свет. Юнги осторожно, по миллиметру, высвободился из-под чужой руки. Чимин завозился, нахмурился во сне, но не проснулся. Юнги бережно укрыл его пледом, постоял ещё несколько секунд и вышел. Запер дверь на ключ. Ключ опустил под коврик.       И только на лестнице позволил себе выдохнуть.

***

— Юнги! — голос Хосока выдернул его обратно в реальность. — Ты вообще с нами?       Юнги моргнул. Общежитие. Комната. Хосок и Намджун, уже с чемоданами на выходе, уставились на него с разной степенью любопытства. — Да, — сказал он. — Пошли.