Двадцать Два (22)

      С приезда Чимина в Пусан прошло шесть дней.       Шесть дней — а казалось, неделя. Он отоспался. Встретил Новый год с семьёй — неловко и с затяжными паузами, с отведёнными взглядами, но, к счастью, без криков. Когда он появился на пороге с разбитым лицом, мать ахнула и прижала ладони ко рту. Отец промолчал — только поджал губы и уставился в стену, но в этом молчании не было злости, скорее растерянность. Мать весь вечер суетилась: подкладывала еду, трогала лоб, хотя жара не было, и пару раз порывалась звонить врачу. Чимин мягко отбился — сказал, что упал с лестницы, и мать притворилась, что поверила. Тему их бесконечной ссоры никто не поднимал, и это оказалось самым большим подарком за всё время, что он тут пробыл.       За ужином тридцать первого они даже сумели «нормально» поговорить — отец сухо поинтересовался учёбой, Чимин так же сухо ответил, что справляется, а мать, пытаясь заполнить тишину, пересказывала новости про родню: у троюродной сестры родился ребёнок, дядя затеял переезд, кто-то вышел на пенсию. Чимин слушал вполуха и размышлял о том, что в этой жизни атмосфера с его приездом была иной — может, потому что он приехал в праздники, а не под конец зимы; или потому что родители слишком испугались за него — что меньше похоже на правду. А может, потому что прошлые четыре цикла научили его не ждать от этого дома душевного тепла, и оттого даже такая сдержанная попытка сближения казалась почти щедрой.

4 января, 21:40

      Чимин сидел на подоконнике, приоткрыв окно. С недавних пор ему по какой-то причине всё время душно. И неважно, что на улице зима, — главное, чтобы ничего не мешало глубоко дышать свежим воздухом, даже если он январский и ледяной.       В его комнате ничего не изменилось. Те же обои в бледно-зелёный цветочек, те же потёртые книги на полках, та же царапина на столе — буква «П», которую он выцарапал ключом в седьмом классе, подумав, что это круто. Только шкаф теперь был до отказа забит одеялами — мать, видимо, решила, что сын больше не вернётся надолго, и освободила место для запасов. Одеяла пахли лавандой, и этот аромат смешивался с тонким слоем надутой уличной пыли, создавая странный коктейль из «дом» и «почти свобода».       Он взял телефон, чтобы поздравить Тэхёна. Написал коротко: «С НГ, бро. Не чуди». Друг ответил почти сразу: сначала поздравлением со смайликом с ёлкой, потом длинным сообщением про то, что они с Чонгуком нашли в горах замёрзшую лису и теперь пытаются отогреть её в сарае, потому что: — «Чонгук заплакал и сказал: «Хён, она же умрёт, если мы уйдём».       Затем приписал в конце: — «Я, блять, не знаю, как это вообще произошло. Но теперь у меня, походу, есть лиса и парень, который рыдает из-за неё. Кто бы мог подумать».       Чимин посмеялся, но тут же притих. Прямо под диалогом с Тэхёном красовался ещё один, с недавних пор очень важный контакт.       Мин Юнги. Последнее сообщение так и болталось — «Больше никогда не пей алкоголь, Пак». Он перечитывал его, наверное, сотню раз. И ни разу не ответил. Смысла уже не было. — «Я не должен его втягивать» — уже не мысль, а прокручивающаяся мантра.       Она звучала в голове каждый раз, когда он открывал этот чат. Каждый раз, когда пальцы сами тянулись к кнопке «написать». И каждый раз он находил причину отложить телефон, сделать вид, что не заметил, что снова посмотрел на его имя.       Потому что если он напишет — он даст слабину. А если даст слабину — Хёнвон узнает. А если Хёнвон узнает — Юнги пострадает.       Логика была железобетонной. Чимин проверил её на прочность сто раз, и она выдерживала каждый раз. Но что-то внутри отказывалось с ней соглашаться. Тот самый голос, который шептал: «А что, если в этот раз всё будет иначе? Что, если ты сможешь сохранить его рядом?» Предательская штука. Обманчивая и до боли сладкая.       В итоге здравый смысл проиграл самообману, что обычное поздравление с праздником ни к чему не обязывает, все поздравляют всех, и это норма. Элементарная вежливость. Он набрал «С Новым годом, хён» — и стёр; набрал «Надеюсь, у тебя всё хорошо» — и снова стёр; потом набрал короткое «С Новым годом, хён» ещё раз и, зажмурившись, нажал «отправить». Секунда, две, три. — «Чёрт! Чёрт! Удалить. Немедленно удалить, пока он не прочитал. Где тут отмена? Где эта ебучая кнопка…»       Внезапно телефон завибрировал входящим вызовом. На экране вспыхнуло «Мин Юнги». Чимин уставился на дисплей, и всё тело охватило лёгким ознобом и тревогой — Мин никогда не звонил первым. Никогда. Они и беседовали-то по телефону пару раз, и сейчас этот же человек, отвечавший на сообщения односложно и не применявший эмодзи никогда в жизни, звонил ему просто так, потому что Чимин написал «С Новым годом»?! Гудки оборвались, и блондин перевёл дух. — Пронесло, — прошептал он и устало запустил руку в копну волос. — Это реально перебор. Держись от него в стороне, Пак Чимин. Для его же блага. — Опять самообман, но в другую сторону. — Зачем вообще звонишь, хён?!       Телефон затрясся снова — тот же контакт, тот же входящий, будто Мин его услышал и специально решил додавить. — Да я просто не верю в это… Чёрт, Юнги…       Он глубоко вдохнул и провёл пальцем по экрану. — Алло? — Чимин постарался, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. — Пак, — раздалось в трубке. Голос Юнги был приглушённым, будто он отошёл туда, где нельзя шуметь, но всё равно звучал так знакомо, что у Чимина привычно ёкнуло сердце. — Серьёзно? Сбрасываешь? — Я не сбрасывал, я просто не успел… — Ага. Не успел. А я тут сижу как ебанат, перезваниваю. — Извини, хён. С Новым годом. — С Новым годом, — буркнул Юнги. — Ты как там вообще? Живой? А то после твоего последнего раза с алкоголем я уже ни в чём не уверен.       Чимин фыркнул. — Живой. Я вообще-то в Пусане. У родителей. Тут не с кем пить. — Вот и отлично. Не пей. Ты не умеешь. — Я умею, просто… — Просто что? Забываешь, что в организме есть лимит? Нет, ты не умеешь. Ты после трёх рюмок теряешь способность ходить. И говоришь всякое…       На последних словах голос Юнги стал чуть тише, будто он прикусил язык на полуслове. Младший это не пропустил. — Я ничего такого не говорил, — осторожно сказал он. — Ага. Конечно. Ты просто пел. Громко. И фальшиво. — Я не пел! — Пел. «I don't wanna be me». На лестнице. С визгом. — Вот это точно неправда! — Раскусил, — в голосе Юнги прорезалась та самая хрипотца, от которой у Чимина всегда бежали мурашки. — Неважно. Как там твоя родня?       Чимин выдохнул — разговор понемногу отпускал его. — Нормально. Отпраздновали, накрыли стол. Мама рассказывала про родственников. Про какого-то троюродного младенца. Я честно пытался запомнить, кто там родился, но запутался. — Это генетическое. Ты вообще не умеешь запоминать важные вещи. — Я запоминаю важные вещи. — Да? А что ты мне сказал тогда, после ресторана?       Чимин снова замер. Сердце пропустило удар. Что он сказал? «Хён, я считаю тебя очень крутым и хорошим» — это было в ресторане. А после? Он не помнил совсем. — Я… сказал… — запнулся. — Не помню. — Вот видишь. — А ты… помнишь? Что я сказал?       Юнги промолчал. Не стал дразнить, не съязвил. Просто задержал паузу на мгновение дольше обычного. — Ладно, — сказал он наконец. — Может, потом вспомнишь.       Чимин почувствовал, как внутри что-то переворачивается. В этом «потом вспомнишь» было что-то вроде не обещания или угрозы, а что-то даже чересчур интимное — будто у них было общее прошлое, о котором знали только они двое, даже если один из них ничего не помнил. — Слушай, хён… — Чимин замялся. — Я так и не поблагодарил тебя. За тот вечер. Тэхён сказал, что ты донёс меня до квартиры. Я и за это забывал сказать спасибо. И прости, что доставил неудобства.       Юнги хмыкнул — коротко, но не зло. — Вот теперь точно смирись. Удивляться нечему. — Я серьёзно, хён. Ты мог просто оставить меня там. — Мог. Но тогда бы ты там простыл и ходил бы ныл ещё неделю.       Чимин улыбнулся в темноту. Даже спорить не хочется. Знает уже, что бесполезно. — Всё равно спасибо. — Забей, — сказал Юнги, и в этом слове было что-то тёплое — почти привычное, почти домашнее. — Ты был не тяжёлый. И даже не слишком раздражал. Почти. — Л-ладно…       Младший стыдливо прикрыл рукой лицо, в страхе, будто Мин может это увидеть даже через трубку. — А ты как? — спросил он слишком быстро, чтобы перевести тему. — Тоже у семьи?       На том конце послышался томный выдох. — Да, в Тэгу. Вечность уже. Думаю, может, пораньше вернуться, пока не убил тут кое-кого. — Это кто тебя там так напрягает? — Старший брат. Невыносимый придурок. Мы с ним грызёмся постоянно, из-за всего. Вчера из-за пирожка поссорились. Он орал так, что соседи стучали по батарее. И вообще — он считает, что я слишком громко хожу, слишком громко дышу и… слишком громко существую. — А ты? — А я просто существую. Его это бесит, и меня этот факт даже забавляет.       Чимин засмеялся — негромко, но искренне, представив Юнги, который с каменным лицом сидит за столом, пока его брат мечет гром и молнии, и ест последний пирожок. — А чем он занимается? — Инженер. Но нервы треплет профессионально. У него, блять, диплом по специальности «Как довести младшего брата до ручки». — А ты ему отвечаешь? — Нет. Я чаще игнорю. Это бесит его ещё сильнее.       Чимин снова засмеялся — разговор становился легче. Он сполз с подоконника и начал ходить по комнате, туда-сюда, от двери к окну. Голос Юнги в трубке звучал тепло, с лёгкой хрипотцой, и Чимин ловил себя на том, что с самого начала вслушивается в каждую интонацию. Он скучал по этому голосу, скучал так, что сводило под рёбрами. И как только можно «держаться подальше» от этого? — Я тут, кстати, съел, наверное, полтора ящика мандаринов, — буднично протянул старший.       Пак замер на полушаге. — Чего? — Мандаринов, Пак. Такие оранжевые фрукты. Их чистят, а потом едят. К нам на Новый год притащили три коробки. Я сижу, чищу очередной, и думаю — вот сейчас он исчезнет. Прямо с ладони. Раз — и нету.       Чимин почувствовал, как губы разъезжаются в дурацкую, счастливую улыбку — очередной их общий прикол. — И как? Исчезают? — Удивительно, но нет. В чем же причина? — Дурак, — выдохнул Чимин, и в этом слове было столько нежности, что он сам испугался. — Сам такой, — отозвался Юнги и, кажется, тоже улыбнулся.       Повисла тишина. Чимин стоял посреди комнаты, прижимая телефон к уху, и слушал его дыхание — спокойное, размеренное. — Слушай, хён… — нерешительно. — Я так и не сказал тебе тогда… на фестивале… Ты очень круто выступил. Я не ожидал. Не знал, что ты так умеешь.       Пауза. — Ты поэтому сбежал из зала? — Я не сбежал. Я… мне нужно было проветриться. — Проветриться. После моего выступления. Ага. Принято. — Это не связано! — Связано, — в голосе Юнги послышалась улыбка. — Ты просто не ожидал, что я могу быть настолько крутым. — Да-да-да, — саркастично посмеялся Пак и закатил глаза, а затем вздохнул и сказал уже серьёзнее: — Я серьёзно. Ты был… очень хорош. Правда. Я не знал, что у тебя такой голос. — Какой?       Чимин замер. Пальцы сжали телефон крепче. — Такой… — он осёкся. — Ну… глубокий. И хриплый. И… настоящий. — От своих же странных комплиментов он чуть не выронил телефон, а потом поспешно добавил: — Красивый, в общем…       В трубке повисла тишина — слишком долгая. Чимин уже пожалел о своих словах, уже открыл рот, чтобы сказать что-то нейтральное, сгладить или хотя бы отшутиться, но Юнги заговорил первым. — Спасибо.       И всё. Больше ничего. Но то, как он это сказал — тихо, без усмешки, без привычного сарказма, довольно серьёзно — пробирало до костей. — Я рад, что ты был там, — добавил Юнги. — В зале. — Я тоже рад, — ответил Чимин почти шёпотом.       Ещё одна пауза, но теперь в ней не было неловкости — только два дыхания в такт и что-то ещё, что Чимин боялся назвать, но чувствовал каждой клеткой. Тепло растекалось от виска, которым он прижимался к телефону, вниз по шее, в грудь, в самый живот. Он закрыл глаза и на секунду представил Юнги — где-то в Тэгу, в своей старой комнате, может, тоже сидит на подоконнике, тоже прижимает телефон к уху, и может, тоже улыбается. — Ладно, — голос Юнги разрушил тишину. — Поздно уже. Завтра опять этот психованный будет орать, что я оккупировал ванную. Надо идти. — Да… конечно. Спокойной ночи, хён. — Спокойной ночи, Пак. Не злоупотребляй мандаринами. — Мне не грозит, здесь они слишком дорогие… — Значит, я съем за двоих.       Гудки. Чимин медленно опустил телефон и уставился на дисплей — тридцать пять минут. Они ещё никогда не говорили так долго. Он всё ещё улыбался и не мог остановиться. Затем рухнул на кровать и начал прокручивать весь этот разговор в голове заново.       В какой-то момент голова начала болеть. — «Да что я ему наговорил в тот день такого? Блять, ну почему я реально всё забываю. Молодчина, Пак Чимин, уже заработал деменцию в этих реинкарнациях».       Он потёр переносицу, перевернулся на спину и уставился в потолок. Телефон всё ещё был зажат в руке. Чимин поднял его, посмотрел на экран. Чат с Юнги. Последнее сообщение — его собственное, короткое, отправленное с зажмуренными глазами. И вызовы. Один пропущенный. Тридцать пять минут разговора.       И пускай он знает, что утром опять будет себя ругать за эту слабость и разговор. Пускай скажет себе в очередной раз, что это неправильно.       Он открыл контакт.       «Мин Юнги»       ~Редактировать~       «Хён ❤️»

***

Несколькими днями ранее. 2 января. Ближе к вечеру.

      Тэхён сидел на пассажирском сиденье и чувствовал себя заложником. Не Чонгука скорее, а собственного языка, который пару дней назад ляпнул «ладно, поехали» и с тех пор делал вид, что всё под контролем. Контроля не было. Контроль остался где-то в Сеуле, вместе с его пустой квартирой и недопитой банкой кофе. — Ты дышишь так, будто готовишься к пенальти, — заметил Чонгук. — Нормально я дышу. — Допустим, хён, а зачем ты тогда считаешь фонарные столбы? Я вижу, как у тебя губы шевелятся. Сто сорок восемь, сто сорок девять… — Я не считаю! — Сто пятьдесят. У тебя сбился счёт. Давай заново.       Тэхён повернулся к нему, готовый выдать всё, что думает о людях, которые подсматривают за чужой артикуляцией. Но Чонгук смотрел на дорогу с таким невинным лицом, что злость куда-то испарилась. — Знаешь, что меня пугает? — спросил Тэхён. — Пауки? Темнота? Резкие звуки? — То, что я согласился на это. Добровольно. Без шантажа. Без угроз. Просто ты сказал «поехали» — и я сказал «ладно». — Это называется доверие. — Это называется временное помутнение рассудка. — Пусть будет временное помутнение, — легко согласился Чонгук. — Главное, что ты здесь. Рядом. В моей машине. С моим дурацким освежителем.       Он кивнул на картонную ёлку, которая раскачивалась на зеркале заднего вида. — Освежитель действительно дурацкий, — согласился Тэхён. — Сам выбирал. Горжусь.       Машина свернула на частную дорогу, обсаженную елями. Снег здесь лежал нетронутый — ни единого следа. Ветви смыкались над крышей, и в этом белом коридоре было что-то сказочное. Тэхён замолчал, засмотревшись, — и пропустил момент, когда деревья расступились.       Дом вынырнул из-за поворота внезапно, как кит из воды. Огромный. Деревянный. С панорамными окнами в два этажа и каменной трубой, из которой вился дымок.       Тэхён медленно вылез из машины и задрал голову. — Ты говорил «загородный дом». — Это и есть загородный дом, — Чонгук уже выгружал сумки из багажника. — Просто у него высокая самооценка. — Что ты, блять, несёшь? — Тэхён вопросительно выгнул бровь, стараясь не слишком выдавать свой шок от увиденного.       Младший громко выдохнул. — Да ладно тебе… Не нравится что ли? — Чонгук. — М? — Я до последнего надеялся, что это будет… ну, дача. С печкой. С удобствами во дворе. С бабушкиными заготовками. — Бабушкиных заготовок нет, — признался Чонгук. — Зато есть тёплый пол. И бассейн. — на этих словах они уже заходили в здание.       Внутри пахло деревом и едва уловимо — чем-то сладким. Не то чтобы корицей, нет. Может, ванилью. Может, просто дом так пах — старым деревом и уютом. Прихожая перетекала в гостиную, где в каменном камине уже горел огонь. Перед камином лежал пушистый светлый ковёр. Светильники из матового стекла разливали по комнате мягкий, почти медовый свет. — Тут всегда так тепло? — спросил Тэхён. — Всегда. Папа говорит, что дом должен греть, даже когда в нём никого нет. На случай, если кто-то заблудится и зайдёт погреться. — Кто может заблудиться в частной резиденции? — Ну… ты, например. Ты же не знаешь, где тут что. Я покажу.       Он повёл Тэхёна вглубь гостиной — и остановился у стеклянной двери. За ней, в голубоватом свечении, простиралась водная гладь. Крытый бассейн. Подсветка. Шезлонги. Искусственная пальма.       Тэхён прижал ладонь к стеклу. — Реально. Бассейн. Ты издеваешься. — Нет. Ты же любишь плавать? — Я говорил об этом один раз. Неделю назад! — Я знаю, — тихо ответил Чонгук. — Я поэтому и позвал тебя именно сейчас. Чтобы ты поплавал. В тепле и с минимальным количеством хлорки.       Тэхён медленно обернулся. Чонгук стоял рядом и не улыбался. Просто смотрел — открыто, ясно, будто ждал чего-то. Будто ему очень было важно, чтобы Тэхёну понравилось. — Ладно, — сказал Тэхён. — Показывай остальное. Только если там окажется кинозал с красными бархатными креслами, я за себя не ручаюсь. — Кинозал есть. Но кресла кожаные. Красных бархатных не завезли. — Жаль. Я бы смотрелся в таком кресле очень эффектно. — Ты бы смотрелся эффектно в любом кресле.       Тэхён осёкся. Чонгук сказал это как-то очень просто, на выдохе — и тут же отвернулся, пряча глаза. Даже кашлянул в кулак — совсем по-детски.       Тэхён не знал, как реагировать. Их отношения всё ещё не приняли какого-либо статуса, а обсуждать это было слишком. Поэтому было принято негласное решение — молчать до последнего. Но даже так все уже всё понимали. — Ладно, идём, — пробормотал он и направился к лестнице.       Спальни были на втором этаже. Чонгук распахивал двери одну за другой, и каждая комната была светлой, просторной и с видом на горы. Тэхён кивал, но почти ничего не запоминал — мысли плавали где-то далеко, всё ещё в бассейне с голубой подсветкой, куда он обязательно спустится. Завтра. Или сегодня.       А потом они зашли в главную спальню.       Кровать была огромной. Белоснежное бельё как в лучшем отеле, горы набитых подушек. Панорамное окно во всю стену, за которым темнели ели и догорал закат, и много изысканной мебели.       Тэхён замер на пороге. Мысли в голове заметались, как вспугнутые птицы. — «Огромная кровать. Мы вдвоём в доме. Неделя. Или больше. Чонгук постоянно рядом. И…» — Это самая тёплая комната, — перебил мысли Чонгук. Он стоял чуть позади и говорил очень осторожно, будто боялся спугнуть. — Здесь окна на юг, солнце весь день. Но ты можешь выбрать любую. Я буду на первом этаже, рядом с кухней. — Зачем рядом с кухней? — Чтобы делать тебе завтрак. Ты завтракаешь, даже когда просыпаешь. Я помню.       Тэхён сглотнул. — Ты… ты не обязан. Всё нормально… — щёки Кима покраснели. — «Обязательно быть таким обходительным, Чон Чонгук?!» — Я знаю. Но мне хочется. Можно?       Он спросил это так — «можно?» — будто речь шла о чём-то невероятно ценном. Будто Тэхён мог отказать. Будто у Тэхёна вообще была способность отказывать, когда Чонгук смотрел вот так — до боли мягко, но без нажима, с затаённой в уголках губ нежностью. — Можно, — сказал Тэхён. — Завтрак — это… да. Можно. — Спасибо, — серьёзно ответил Чонгук. И вдруг просиял: — Пойдём в игровую! Я там такой уголок организовал — закачаешься.       Игровая располагалась на первом этаже, рядом с гостиной. Огромный телевизор, две приставки, стеллаж с дисками. Коллекционные фигурки за стеклом. Мягкий диван, на который Тэхён рухнул с порога и чуть не замурлыкал. — Это рай, — сообщил он потолку. — Я умер и попал в рай. — Не умирай пока, — попросил Чонгук, присаживаясь на край дивана. — У нас ещё «Ван Пис» недосмотрен. — Ты прав. Ради «Ван Писа» я готов жить дальше. — А ради меня?       Тэхён приоткрыл один глаз. Чонгук смотрел на него с лёгкой улыбкой — в вопросе не было требовательности, только тёплое, чуть застенчивое любопытство.       Старший со всей силы взял себя в руки, постарался улыбнуться как можно непринуждённее. — Прекрати так усиленно ко мне подкатывать. Я уже отсюда никуда не сбегу…       Чонгук посыл сразу понял, лишь сделал очень довольное лицо и цокнул. Всё и без слов понятно. У него хватит терпения. Он точно знает. — Я пойду готовить ужин, — сказал Чонгук, поднимаясь. — У тебя есть аллергия на что-нибудь? Кроме моего характера? — Нет. Хорошо, что характер нельзя съесть. — Жаль. А то бы я тебе его подал. С грибным соусом.       Тэхён фыркнул — и осознал, что ему уже становится комфортно. Потому что он лежит на диване в чужом доме, в горах, и периодически улыбается как дурак. Потому что Чонгук предложил подать свой характер с грибным соусом. Потому что завтра будет завтрак. Потому что бассейн с голубой подсветкой ждёт. — «Ладно. Может быть, это не самая плохая идея в моей жизни. Может быть, это даже хорошая идея. Может быть…».

***

4 января, 23:46

— «Идея была полной хуйнёй», — констатировал про себя Ким в тот момент, когда наблюдал настоящую передачу про мир животных воочию. Только вот вместо телевизора — стеклянная дверь, выходящая в комнату с бассейном, а вместо животных — его недо-парень и маленький лисий монстр, бегающие по всей гостиной.       Он стоял в проёме двери, ведущей к бассейну, и смотрел на этот цирк с выражением человека, который только что понял, что подписал договор с дьяволом в обмен на уютный вечер. Лиса носилась по гостиной как угорелая — прыгала на диван, слетала с него, делала круг вокруг журнального столика и снова взлетала на подлокотник. Чонгук носился за ней с такой же энергией, только менее грациозно.       Лиса рванула к дивану, взлетела на спинку, перемахнула через подушки и приземлилась прямо на журнальный столик. Ваза с сухоцветами покачнулась, Чонгук попытался её поймать, но врезался коленом в кофейный столик, охнул, схватился за ногу и грохнулся на ковёр. Лиса спрыгнула со стола, пробежала по его спине и скрылась под диваном. — А-а-а! — простонал Чонгук, держась за колено. — Она меня добивает! — Я тебя предупреждал, когда ты говорил «она ручная»! — крикнул Тэхён из своего укрытия. — Я думал, она будет сидеть и смотреть! — Может, ещё реп читать?! Думал он, мать вашу. Додумался?       Лиса выскочила из-под дивана, взлетела на подлокотник, оттуда — на плечо Чонгука, оттуда — на люстру. Люстра качнулась. Чонгук задрал голову, глядя на неё с ужасом и восхищением. — Она на люстре! — сообщил он. — Я вижу! — Она забралась на люстру! — Да вижу я! — заорал Тэхён из-за стекла. — Ты сними её, пока она не разбила хрусталь! — Как я её сниму?! — Не знаю! Ты её сюда привёз!       Лиса свесила голову вниз, посмотрела на Чонгука, потом перевела взгляд на Тэхёна за стеклом. Склонила голову набок и фыркнула так громко, что эхо разнеслось по всей гостиной.       Чонгук стянул толстовку, набросил на люстру. Лиса соскользнула, зацепилась когтями за его голову. Он замахал руками, споткнулся, и рухнул уже на диван. Лиса перелетела через спинку, уселась посреди разгрома и начала умываться.       Тэхён всё смотрел из-за стекла. Сначала сдерживался. Потом всё-таки заржал в голос.       Чонгук поверженно расплылся на диване — растрёпанный, с красным пятном на лбу, стараясь отдышаться. Тэхён наконец вышел из укрытия, рухнул рядом, уткнулся в ладони и продолжил смеяться.       Успокоившаяся лиса подошла к дивану, запрыгнула на колени к младшему, посидела, потом перебралась к Тэхёну, свернулась и необычайно быстро засопела.       Оба парня замерли. — Она выбрала тебя, — шепнул Чонгук. — Тихо! Я не хочу быть её хозяином! — также шёпотом. — Просто смирись, хён~       Тэхён смотрел на лису, на рыжую шерсть, на белый кончик хвоста. Потом перевёл взгляд на Чонгука. — Ты меня укусил! — Тэхён дёрнулся, чуть не скинув лису. — Я заразился бешенством! — Чонгук придержал лису рукой и притянул его к себе. — От неё! Это неизлечимо! — Ты идиот! — Я больной! — Чонгук снова укусил его — в плечо, в ключицу, в шею. Легко, по-щенячьи. — Мне нужна помощь! — Тебе нужна психиатрическая лечебница! — А ты будешь меня навещать? — Скорее сам туда лягу.       Тэхён пытался отбиваться, но Чонгук окончательно сгрёб его в охапку и перевалился на бок. Они лежали на диване — Чонгук сзади, обнимая за талию, уткнувшись носом в затылок. Тэхён всё ещё вздрагивал от смеха и абсурда. — Ты реально психопат, — простонал он, шмыгая носом. — Ну мы это уже давно поняли, — согласился Чонгук и легонько чмокнул Кима в макушку.       Отличная поездка, и тамада интересный. С Новым Годом, короче.

***

Той же ночью. Где-то в Сеуле.

      В комнате горели только мониторы. Три экрана освещали лицо красноволосого мужчины снизу, делая его бледным, почти прозрачным. На одном — карта с пульсирующей точкой в Пусане. На втором — чат с Чимином и раздражающей помехой: последнее сообщение без ответа — «С Новым годом, хён». Третий — чёрный, с четырьмя квадратами тишины.       Он сидел неподвижно, смотрел на точку и тихо напевал: — Зайка беленький сидит, он ушами шевелит… Кто-то зайку испугал — зайка прыг и убежал…       Улыбнулся. Потянулся к клавиатуре. Открыл файл — список. Имена, адреса, привычки. Ким Тэхён, Чон Чонгук, Ким Намджун, Чон Хосок. Мин Юнги — отдельной строкой. С пометкой «приоритет».       Он провёл пальцем по экрану, обводя точку Чимина, и тихо, почти ласково, проговорил в темноту: — Играйся пока, малыш… Прячься. Это даже забавно… Хах.       Пауза. Улыбка стала шире. — Но нам пора начинать играть по-взрослому, Чиминни. Я не заставлю тебя скучать, любовь моя…       Закрыл файл. Погасил мониторы. В комнате стало совсем темно. Только тихий, почти беззвучный смех человека, который знал — время на его стороне.