écho de balle

***

Год назад. Лувр Абу-Даби.

Они отключили кондиционеры. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался физическим. Все 12 000 квадратных метров музейного пространства дышали только для них. Для избранных. Для тех, у кого счета в швейцарских банках открывались с шести нулей, а лица прятались за веерами и темными очками даже при искусственном свете. Элизабет чувствовала, как подошвы её туфель от Louboutin — красные, как свежий порез — липнут к полированному мрамору. Каждый шаг давался с усилием. Воздух был тяжелым, пропитанный духами «Oud» от Guerlain, которые кто-то разлил в холле, и это смешивалось с запахом пота, страха и денег. Денег, которые пахли не бумагой, а железом. Кровью. Айзек не шел — он парил. Он был одет в смокинг от Tom Ford, который сидел на нём безупречно, но она знала, что под пиджаком, у левого ребра, спрятан «Glock 19». Она знала это, потому что сама помогла ему закрепить кобуру перед выходом. Он был красив той опасной красотой, которая притягивает и одновременно заставляет инстинктивно пятиться назад. — Элизабет! Иди сюда! — его голос разнесся под сводами, отражаясь от стеклянного купола, и вернулся эхом, искаженным, чужим. Он стоял перед картиной Клода Моне из серии «Кувшинки». Но это была не просто картина. Это был лот № 7. Тот, за который сегодня будут убивать. Она подошла, и её каблуки цокнули в такт сердцу. Айзек схватил её за запястье — крепко, почти больно — и развернул лицом к холсту. — Посмотри. Нет, не смотри — всмотрись. — Он говорил горячо, с придыханием, будто признавался в грехе. — Видишь эти мазки? Художник наносил их не кистью. Он использовал нож. Мастихин. Он вонзал его в холст, как в тело. Каждый лепесток — это крик. Он писал это в 1918-м. После войны. После того, как умерла его вторая жена. Он видел в этих цветах не красоту. Он видел гангрену. Распад. И, — Айзек повернул её лицо к себе, заставляя смотреть в свои безумные зрачки, — месть. Он мстил самой жизни за то, что она забрала у него всё. Эта картина — не искусство. Это расстрельный список. Элизабет тогда кивнула. Она сглотнула ком в горле, и ей показалось, что она видит то же самое. Красное — алое, бордовое, ржавое — проступало сквозь голубизну воды. Ей казалось, что она слышит запах гнили. Она была с ним. Она понимала его тьму. Она сама была частью этой тьмы. Прошло сорок минут. Сорок минут фальшивых улыбок, бокалов с «Cristal» и взглядов, которыми гости мерили друг друга, словно волки в клетке. Айзек отлучился. Он шепнул ей на ухо, коснувшись губами мочки: — Мне нужно на минуту. Сходишь в дамскую комнату? Она покачала головой. Она осталась стоять у колонны, облицованной белым греческим мрамором, держа в руках бокал, который уже нагрелся от тепла её ладони. Она смотрела на проход, ведущий к туалетам. Ждала. А потом всё случилось. Она не услышала шагов. Эти люди умели передвигаться бесшумно. Просто внезапно чья-то рука — огромная, волосатая, с золотым кольцом на мизинце — легла ей на талию. Сжала. Пальцы впились в плоть так, что она почувствовала, как лопаются капилляры под кожей. — Не кричи, — прошептал голос на ломаном английском с тяжелым арабским акцентом. — Ты слишком красивая, чтобы умереть здесь. Она обернулась. Шейх. Его лицо было покрыто короткой черной щетиной, глаза — маслянистые, черные, без единого просвета. Он улыбался, но в улыбке этой было только одно: животное желание и власть. От него разило мускусом и дорогим табаком. Его пальцы сжались сильнее. Он поволок её к боковому коридору, туда, где не было камер. — Убери руки, — выдохнула она, пытаясь вырваться. Но он был как скала. Его хватка была мертвой. — Ты сама пришла на аукцион, — засмеялся он, и смех этот был похож на звук ломающихся костей. — Значит, ты товар. Она ударила его бокалом. Кристалл разбился о его висок, и шампанское потекло по его щеке, смешиваясь с кровью из рассеченной брови. Но он даже не дрогнул. Он только рассмеялся громче. А потом его рука переместилась с талии на её горло. Элизабет почувствовала, как воздух исчез. Как мир сузился до пульсирующей точки в висках. Он сжимал. Он сжимал так, что хрящи её трахеи начали хрустеть, и в ушах зазвенел мерзкий, нарастающий звон, похожий на вой сирены. Она видела его лицо расплывчато, в черных пятнах — это отключалось зрение. Его пальцы пахли порохом и потом. Он был сильнее. Намного. Инстинкт. Только инстинкт. Её рука дернулась вниз, к подолу платья. Платье от Elie Saab — тяжелый шёлк, расшитый тысячами стеклянных бусин — разорвалось у бедра с глухим треском. Пальцы нашарили кобуру. Кожаная, нагретая её телом. «Sig Sauer P238». Маленький. Смертельный. Она не хотела. Боже, она не хотела! Она выхватила его, и ствол уперся в его живот. Он на секунду ослабил хватку — удивление на его маслянистом лице было почти комичным. Она выстрелила. Но он дернулся в тот самый миг, когда её палец нажал на спусковой крючок. Пуля, вместо того чтобы уйти в ногу, вошла прямо под подбородок. В основание черепа. Звук выстрела в замкнутом пространстве мраморного коридора был не громким — он был влажным. Хлюпающим. Как будто кто-то раздавил арбуз. Шейх охнул. Это был не крик. Это был выдох, удивленный и детский. Его глаза расширились, и на секунду в них мелькнуло что-то человеческое — страх. А потом он осел на пол, и его голова ударилась о мрамор с глухим, тошнотворным стуком. Кровь. Её было так много. Она не была красной — она была почти черной, густой, как патока, и она растекалась по белым плитам, затекая в швы между ними, образуя узоры, похожие на те самые водяные лилии Моне. Элизабет стояла над ним, тяжело дыша. Пистолет всё ещё был в её руке. Дымок от выстрела щипал ноздри. Она смотрела на труп и чувствовала, как её желудок поднимается к горлу. Но она не вырвала. Она заставила себя проглотить эту желчь.

***

3:47 утра.

Она подскочила с такой силой, что простыни слетели на пол. Сердце колотилось так быстро, что ребра, казалось, треснут изнутри. Холодный пот покрыл её всё тело — от лба до колен. Ночная сорочка, шелковая, цвета шампанского, прилипла к спине, и она чувствовала, как капли пота стекают по позвоночнику, вызывая дрожь. В комнате было темно. Абсолютно. Даже очертания мебели растворились в этой чернильной тьме. Только запах — её собственный, соленый от страха, и его — мускусный, мужской, с нотками табака и старой кожи. Рядом с ней спал Джек. Он лежал на животе, раскинув руки в стороны, словно распятый. Его лицо было наполовину утоплено в подушку, и она видела только линию его челюсти — жесткую, квадратную, покрытую трёхдневной щетиной, которая кололась, когда он целовал её плечо. Его спина была обнажена, и в темноте она могла различить рельеф мышц — широчайшие, развернутые, как крылья. Каждая мышца была очерчена с хирургической точностью. На левом плече — шрам. Недавний. Пулевое ранение. Она помнила, как перевязывала его две недели назад, как он даже не вздрогнул, пока она зашивала кожу иглой. Он что-то пробормотал во сне. Невнятное. Похожее на «ложись…» или «спи…». Его рука дернулась, ища её тело, но наткнулась на пустоту. Он нахмурился даже во сне, и морщина пролегла между его густых, почти черных бровей. Она легла обратно. Медленно. Осторожно, чтобы не разбудить. Повернулась на бок и залюбовалась им. Привыкая к темноте, она видела всё больше деталей. Он стал другим. Он вытянулся. Его рост — и так немалый — теперь казался гигантским, когда он выпрямлялся во весь рост. Плечи раздались в ширину, и теперь он занимал добрую половину кровати. Щетина больше не была легким намеком на мужественность — она заполнила его щеки полностью, делая его похожим на викинга или на того зверя, который прятался внутри все эти годы. Брови стали гуще, и даже в расслабленном состоянии они сдвигались к переносице, придавая его лицу выражение вечной настороженности. Он стал мужчиной. Воином. Пару лет назад, когда они только встретились, он был другим. Он смеялся, запрокинув голову, и смех этот был громким, мальчишеским. Он не знал, как задушить человека голыми руками. Он был просто Джеком — высоким, неуклюжим парнем. А теперь? Теперь он был кaпo. Главой клана. Он убивал людей на досуге — она знала это. Она видела его руки после возвращения домой. Они были чистыми, но под ногтями всегда оставалась едва заметная красная кайма, которую могла заметить только она. Она видела его глаза, когда он возвращался — пустые, стеклянные, как у рыбы на прилавке. Он не говорил ей, что делал. Но она знала. По запаху. По металлическому привкусу, который витал в воздухе, когда он раздевался у двери. Ей казалось, что всё это — сюрреализм. Неправильность. Будто кто-то переписал их судьбу в пьяном угаре, и они теперь живут в чужом романе, где нет места тихим вечерам и книгам у камина. Это не та жизнь, которую они могли бы прожить вместе. Это не та дорога, которую они выбрали. Она снова зажмурилась. Крепко. До искр под веками. Но прошлое не отпускало. Оно просачивалось в её мозг, как та кровь в мраморные плиты. Абу-Даби. Айзек. Шейх. Выстрел. Она вспомнила, как смотрела на свои руки после — они дрожали так сильно, что она не могла удержать бокал. Она помнила, как Айзек вернулся из туалета, увидел труп, потом посмотрел на неё. В его глазах не было шока. Только уважение. И лёгкая, едва заметная улыбка на губах. — Ты справилась, — сказал он тогда, и его голос был спокоен, будто они обсуждали погоду. — Ты теперь одна из нас. Она тогда хотела закричать. Она хотела смыть с себя эту кровь, выдрать волосы, вернуть ту женщину, которая не знала, как пахнет порох. Но она просто стояла. Смотрела. Молчала. И сейчас, лёжа рядом с Джеком, она поняла одну вещь. Она убила. Она не просто испачкала руки красками, как тот безумный старик Моне. Она обагрила их кровью. Самой настоящей. Человеческой. Она не лучше Джека. Она не чище его. Они оба теперь по одну сторону баррикады. Они оба запятнали себя не просто красками — они вымазались в чужой смерти. Но впервые за этот год, впервые после того выстрела в Абу-Даби, она почувствовала не страх. Не отвращение к себе. А странное, почти забытое чувство освобождения. Она убила в целях самообороны. Да. Это была не она — это был инстинкт. Но сейчас, глядя на спящего Джека, на этого волка, который стал её мужем, она поняла: она больше не хочет прятаться. Не хочет делать вид, что она — та нежная, хрупкая девушка, которую можно похитить. Она выжила. Она застрелила шейха. Она вошла в этот мир не через парадный вход, а через чёрный, воняющий кровью. И если завтра ей придётся снова нажать на спусковой крючок — она нажмёт. Без колебаний. Без дрожи. Она протянула руку и коснулась щеки Джека. Он повернулся к ней, всё ещё не просыпаясь, и придвинулся ближе, уткнувшись носом в её волосы. Она чувствовала его дыхание — тёплое, ровное. Она провела пальцами по его шраму, а потом поцеловала его в уголок губ. — Я больше не боюсь, — прошептала она в темноту. — Мы справимся. Я с тобой. До конца. И впервые за много месяцев она закрыла глаза без страха, что ей приснится тот мраморный пол. Потому что теперь она знала: она не жертва. Она охотник. Она часть стаи. И кровавый след, ведущий из Лувра, больше не пугал её — он был её дорогой домой.

***

Спарринг-зал. 06:47.

Воздух в зале был тягучим и спёртым, пропитанный запахом старого пота, резины от матов и металлическим привкусом железа, который всегда остаётся после интенсивной работы с оружием. Огромные люминесцентные лампы под потолком гудели с едва уловимым, раздражающим звуком, вырывая из полумрака прямоугольники татами. Стены были обиты чёрными матами, и на них — следы от ударов, вмятины, царапины. Этот зал не знал пощады. Он был создан для того, чтобы ломать и перековывать. Элизабет стояла в центре, тяжело дыша. Капли пота стекали по её вискам, собирались на кончиках ресниц и падали на мат, оставляя тёмные, почти чёрные пятна. Она уже сбила костяшки на правой руке — кожа горела, и сквозь ссадины проступала алая, ещё не засохшая кровь. Её спортивный топ прилип к телу, и она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Иккинг был беспощаден. Он гонял её по кругу, заставляя отрабатывать блоки, уклонения, контратаки — снова и снова, до тех пор, пока мышцы не начинали дрожать от усталости, а лёгкие — гореть огнём. Каждый его удар был точным, выверенным, без капли жалости. Он не давал ей продохнуть. Он знал: только на пределе возможностей человек перестаёт думать и начинает чувствовать. Только в состоянии полного физического истощения тело запоминает движения, вшивая их в подкорку. — Соберись! — крикнул он, и его голос эхом разнёсся по залу. — Ты медлишь! Ты думаешь! Не думай — делай! Она попыталась уйти в сторону, но его рука — быстрая, как удар змеи — перехватила её запястье, и она почувствовала, как стальной захват сжимает её кости до хруста. — Слабо, — выдохнул он ей в лицо. — Очень слабо. А потом в игру вступил Дерек. Он появился из тени у входа — огромный, широкоплечий, с лицом, которое даже в улыбке напоминало оскал. Его волосы были зачёсаны назад, и на лбу блестела испарина. Он скинул футболку, и его торс — весь в шрамах, старых и новых, пересекающихся, как карта боёв — оказался открытым. Он похлопал ладонью по мату: — Давай, дорогуша. Иккинг тебя размял, теперь я добью. И он добил. Дерек работал иначе — не скоростью, а мощью. Каждый его удар был как удар кузнечного молота. Он не уклонялся, он принимал её атаки на корпус, и от его мышц отскакивали её кулаки, словно от бетонной стены. Он наваливался на неё всей своей массой, заставляя отступать, пятиться, искать опору, терять равновесие. Он бил по её блокам так, что вибрация проходила сквозь руки до самых плечей, и она чувствовала, как суставы начинают ныть. — Давай! — рычал он. — Ещё! Я не слышу твоего дыхания — значит, ты жива! Она упала. В третий раз за последние пятнадцать минут. Спина ударилась о мат, и воздух со свистом вырвался из лёгких. Пот залил глаза, и мир превратился в размытое пятно. Она лежала, глядя в потолок, считая лампы, чтобы не закричать от бессилия. Дерек навис над ней. Он протянул руку, помогая встать, но в его глазах — зелёных, колючих — было не сочувствие. Только холодная оценка. — Ты какая-то загадочная сегодня, дорогуша, — сказал он, и в голосе его проскользнула та насмешливая нотка, которую она ненавидела и любила одновременно. — У тебя мысли где-то далеко. Я вижу. Ты здесь, — он ткнул пальцем в её лоб, — но тебя здесь нет. Она поймала его взгляд. Вцепилась в него, как в спасательный круг. Пот стекал по её лицу, смешиваясь со слезами — она не плакала, это просто реакция на перенапряжение, но выглядело это жалко. Она знала. — Мне опять снится Айзек, — сказала она, и голос её дрогнул. — И всё бы ничего. Это… это не так сильно беспокоит. Я привыкла к нему. Я привыкла к его лицу в своих снах. Но… — она сглотнула, и горло её сжалось. — У меня адски раскалывается голова. Каждое утро. От того, что всплывают воспоминания. Чёртово ПТСР. Я не могу контролировать это. Я не могу остановить это. И это ужасно, Дерек. Это просто… ужасно. Она произнесла это тихо, почти шёпотом, но в тишине зала её слова прозвучали как выстрел. Дерек нахмурился. Его лицо, обычно бесстрастное или насмешливое, вдруг стало серьёзным. Он отошёл на шаг, давая ей пространство, и скрестил руки на груди. Его глаза сузились. Иккинг, стоявший около арены с бутылкой воды, замер. Он только что сделал глоток, но так и застыл с бутылкой у губ. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Он медленно опустил руку и поставил бутылку на пол. Тишина повисла в зале такая плотная, что было слышно, как гудит неоновая лампа над головой. — Что тебе приснилось? — спросил Иккинг. Голос его был ровным, но она знала его слишком хорошо — он напрягся. Каждая мышца его лица стала чуть жестче, челюсть сжалась, и на скулах заиграли желваки. Элизабет коротко кивнула. Всего одно движение головой — и она сказала всё. — Абу-Даби, — выдохнула она, и это слово повисло в воздухе, как заклинание, как приговор. Иккинг нервно втянул воздух. Она видела, как его грудная клетка расширилась от глубокого, слишком глубокого вдоха. Он посмотрел на неё оценивающе — тем взглядом, который он обычно приберегал для врагов. Он сканировал её лицо, её глаза, её дыхание. Он искал признаки паники. Признаки того, что она сломается. Но она держалась. — Не думай об этом, — произнёс он тихо, и голос его был мягче, чем она ожидала. — Мы с отцом всё уладили тогда. Всё. Понимаешь? Никаких хвостов. Никаких последствий. Тот человек… — он запнулся, подбирая слова, — его не существует. В официальных отчётах его нет. Он исчез. И ты тоже исчезла в тот вечер. Там была другая женщина. Не ты. Она кивнула. Механически. Безэмоционально. Она знала это. Она знала, что клан прикрыл её, что следы замели, что та кровь на мраморе была смыта до того, как первый луч солнца коснулся купола Лувра. Но её память — эта сука — не подчинялась приказам. Она не закрывалась по команде «отбой». Но взгляд Дерека явно выдал заинтересованность. Он стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и его глаза горели. Он не отводил их от Элизабет. Она чувствовала этот взгляд на своей коже — как ожог. Он запоминал каждое её слово. Каждую интонацию. Она знала: он вернётся к этому разговору. Не сегодня, так завтра. Он не успокоится, пока не вытянет из неё все подробности. Но ей нечего было ему сказать. Ничего такого, что сделало бы её лучше в его глазах. Она была не лучше его. С такой же тёмной душой. С таким же кровавым прошлым. — Слушай, Лиз, — Дерек шагнул к ней, и на этот раз его голос потерял свою привычную насмешку. — Если станет хуже, ты знаешь, что мы всегда можем съездить к врачу. Спроси у Астрид. У неё всегда есть таблетки от всех болезней. От головы — есть. От снов — есть. От прошлого, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, — есть. Она знает нужных людей. Тех, кто умеет стирать память. Химией или гипнозом — неважно. Ты только скажи. Элизабет слабо улыбнулась в ответ. Она знала, что он пытается помочь по-своему. По-дерековски — грубо, прямолинейно, без сантиментов. Она кивнула. — Спасибо, — прошептала она. Дерек ещё раз показал ей пару приёмов — отработал с ней захват и освобождение от него, заставил повторить до автоматизма, пока её руки не начали дрожать от напряжения. А потом он хлопнул её по плечу, развернулся и исчез в районе раздевалок. Его шаги гулко разносились по пустому коридору, и когда дверь за ним закрылась, в зале остались только она и Иккинг. Иккинг всё ещё бил грушу. Он стоял у дальней стены, и его кулаки — обмотанные бинтами, уже пропитанными потом — врезались в кожу груши с глухим, ритмичным звуком. Бам. Бам. Бам. Каждый удар был выверенным, злым. Он не смотрел на неё. Он просто бил — и в каждом ударе было что-то от его собственной боли, которую он никогда не показывал. Элизабет подошла к нему. Остановилась в двух шагах. Скрестила руки на груди и стала за ним наблюдать. Он двигался красиво — плавно, но с той скрытой жестокостью, которая всегда была в нём. Его мышцы перекатывались под кожей, и пот блестел на его плечах, заставляя их казаться вылепленными из мрамора. Он не останавливался. Он просто бил и бил, как будто хотел пробить стену. — Лиз, — сказал он, не оборачиваясь, — я знаю этот взгляд. Я чувствую его у себя на спине. Что ты хочешь спросить? Она молчала. Секунду. Две. Минуту. Тишина между ними была наполнена только звуком его ударов и её тяжёлым дыханием. И наконец она заговорила. Голос её был тихим, но твёрдым. — Я знаю, — сказала она. — Почему ты мне не сказал? Иккинг замер. Его рука, занесённая для удара, повисла в воздухе. Он медленно опустил её. Груша продолжала раскачиваться на цепи, как маятник, и тень от неё ползла по стене. Он нахмурился. Свёл брови — так, как он делал всегда, когда его заставали врасплох. Его лоб прорезала глубокая морщина, и губы сжались в тонкую линию. Он не оборачивался. Он стоял, глядя в стену, и его спина казалась напряжённой до предела. — Я боялся, — выдохнул он наконец. И в этом «боялся» было столько боли, сколько она не слышала от него за последние годы. — Я боялся тебя испугать ещё больше. После всего произошедшего… после того, что ты пережила… моё признание звучало бы очень комично. Нелепо. Как будто я пытаюсь вписаться в твою трагедию, когда у меня нет на это права. Я подумал, что ещё не пришло время. Что ты должна сначала прийти в себя. Освоиться. А потом… — он запнулся. — А потом Джек. И всё завертелось. Я просто не хотел тебя дёргать. Он наконец повернулся. Его глаза — серые, глубокие, с той вечной усталостью, которую она видела в них ещё в детстве — встретились с её глазами. — Тебе Джек сказал? — спросил он. В голосе его звучала надежда. И страх. Элизабет не выдержала. Она рассмеялась. Это был негромкий смех — усталый, срывающийся, но настоящий. Смех, который рождается не от веселья, а от облегчения. От того, что самая страшная тайна оказалась не страшной. Иккинг услышал её смех, и его лицо сначала вытянулось от удивления, а потом он тоже рассмеялся — громко, раскатисто, запрокинув голову назад. — Блять, какой он засранец! — воскликнул он, качая головой. — Он сказал тебе, да? Он, мать его, не удержался. Я же просил его молчать! Я ему сказал: «Джек, подожди. Дай ей время. Дай мне время». А он… — Иккинг развёл руками. — Он просто не умеет держать язык за зубами, когда дело касается тебя. Элизабет стёрла пот со лба и улыбнулась. Улыбка была слабой, но в ней было тепло. Тепло, которое она не чувствовала уже очень давно. Иккинг шагнул к ней. И обнял. Крепко. Так крепко, что она услышала, как трещат её рёбра. Он прижал её к себе, уткнувшись носом в её макушку, и она чувствовала, как его сердце бьётся рядом с её — мощно, ровно. Он был её братом. Её единственным кровным родственником. Единственным, кто остался с ней из той жизни, которая была до войны, до крови, до клана. Он прошептал ей в волосы, и голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций: — Слушай… Я понимаю, что мы с тобой многое упустили. Годы. Слишком много лет. Но я хотел бы стать частью твоей семьи. Настоящей. Ты моя сестра, Лиз. У меня больше никого нету. Только ты. И я не хочу больше ждать, пока наступит «правильный момент». Я просто хочу быть рядом. Всё. Просто быть. Элизабет подняла голову, посмотрела ему в глаза и увидела в них слёзы. Он не плакал — он был слишком мужчиной для этого. Но его глаза блестели, и она поняла, как много ему стоило произнести эти слова. — Ты уже часть, — сказала она, и голос её сорвался. — Ты всегда был. Просто я боялась в этом признаться. Боялась, что ты уйдёшь. Как все. Она ещё крепче обняла его, и они стояли так — посреди спарринг-зала, мокрые от пота, сбитые костяшки, уставшие до предела, но живые. По-настоящему живые. И впервые за долгое время Элизабет почувствовала, что её прошлое перестаёт быть грузом. Оно становится фундаментом. Той твёрдой почвой, на которой она сможет построить новое будущее. Вместе с братом. С Джеком. С этой странной, жестокой, но верной семьёй, которую она нашла в самом тёмном углу своей жизни. — Я люблю тебя, Иккинг, — прошептала она. — Ты знаешь это, да? Он усмехнулся, но усмешка дрожала. — Знаю, — сказал он. — Я тоже тебя люблю, сестрёнка. И в этом простом слове — «сестрёнка» — было всё. Боль. Надежда. Прощение. И тот самый свет, который пробивался даже сквозь самые густые тучи.

***

Дни спустя

Особняк опустел. Это было не физическое опустение — стены стояли, мебель никуда не делась, охрана несла вахту у ворот, Рут гремела кастрюлями на кухне, а Астрид бесшумно скользила по коридорам с чашкой зелёного чая в руках. Но внутри дома поселилась пустота. Такая, которая давит на уши, заставляет прислушиваться к каждому скрипу половиц, к каждому шелесту ветра за окнами. Джексон пропадал. Дерека не было уже несколько дней. Иккинг уехал с ними — и тоже исчез. Остались только Астрид, Рут и запах Джексона. Элизабет невольно переехала в его комнату. Это случилось неосознанно — как-то вечером она просто зашла туда, чтобы взять его свитер. Тяжёлый, шерстяной, серый, который пах им так сильно, что у неё перехватило дыхание. Она прижала ткань к лицу и вдохнула — древесный, терпкий запах, с горьковатой ноткой табака и металла, с едва уловимым оттенком пота и старой кожи. Он пах опасностью. Он пах домом. Она зарылась лицом в его подушку и пролежала так час. Подушка была мягкой, нагретой от её собственного тепла, но она представляла, что это его плечо. Его руки. Его дыхание рядом. А потом она осталась на ночь. Свернулась калачиком на его стороне кровати, натянув одеяло до подбородка, и чувствовала себя в безопасности — впервые за долгие дни. На следующую ночь она снова пришла. И на следующую. Они больше не поднимали вопроса статуса своих отношений. Слово «отношения» казалось слишком мелким, слишком бытовым для того, что было между ними. Слишком простым. Слишком человеческим. Они просто существовали вместе. Дышали одним воздухом. Им этого было достаточно. После всего пережитого — после крови, лжи, предательства, смерти — просто быть рядом стало самым большим счастьем, которое они могли себе позволить. Джексон был аккуратен с ней. Осторожен. Он не торопился. Он шаг за шагом выстраивал то шаткое доверие, которое они оба чуть не разрушили. Сначала — простые прикосновения. Его пальцы, когда он поправлял прядь волос у неё за ухом. Ладонь на пояснице, когда они шли по коридору. Случайное касание его бедра о её бедро, когда они сидели на диване. Каждое прикосновение было весомым, наполненным смыслом. Он не говорил словами — он говорил кожей. Затем — жаркие поцелуи. В коридоре, когда она выходила из мастерской, и он прижимал её к стене, зарываясь пальцами в её волосы. Его губы — горячие, сухие, с лёгкой солёной горечью — прижимались к её губам, и она чувствовала, как мир вокруг исчезает. Остаются только его руки, его дыхание, его шёпот. Он целовал её так, будто хотел запомнить каждый миллиметр её губ. Будто боялся, что она исчезнет. Затем — отметины на шее. Тёмные, вишнёвые следы, которые она смотрела в зеркале с замиранием сердца. Он оставлял их специально — не чтобы сделать больно, а чтобы все видели: она его. Он хотел, чтобы даже те, кто смотрел издалека, знали — она под его защитой. Она принадлежит ему. И он принадлежит ей. Когда он прикасался к ней, его пальцы были уверенными, но в них чувствовалась дрожь — та, что появляется у человека, который боится спугнуть. Он не набрасывался на неё. Он выстраивал. Сначала — лёгкое касание запястья. Затем — поцелуй в лоб. Затем — долгий, глубокий поцелуй, от которого у неё подкашивались колени. Затем — его губы на её шее, и она чувствовала, как его дыхание обжигает кожу. Он плавно выстраивал то, что они когда-то имели, но в другом качестве. Не как двое потерянных людей, цепляющихся друг за друга в надежде выжить. А как два воина, которые осознанно выбрали идти одним путём. Без страха. Без сомнений. Без оглядки на прошлое. Но даже в его объятиях она чувствовала его напряжение. Он уходил рано утром — ещё затемно, когда небо было тёмным, а звёзды не успели погаснуть. Он одевался молча, целовал её в висок и исчезал. Возвращался поздно ночью — уставший до предела, с красными глазами, с новыми ссадинами, с новыми царапинами. Он не говорил, где был. Она не спрашивала. Но когда он раздевался, она видела его тело. Каждый раз новое повреждение. На правом боку — свежий кровоподтёк, фиолетовый с жёлтыми краями. На левом предплечье — длинная царапина, ещё не зажившая, с запёкшейся кровью по краям. На скуле — синяк. Он не жаловался. Он просто ложился рядом, притягивал её к себе и засыпал мгновенно, как убитый. От Дерека она знала: они проводили переговорный процесс. Настраивались уничтожить Рена. Окончательно. Бесповоротно. Как раздавленную гадину, которую нельзя оставлять в живых. Каждый раз после переговоров мужчины возвращались в ссадинах. После одного из таких вечеров Иккинг вернулся с пулевым ранением в ногу. Элизабет помнила, как он вошёл в дом, прихрамывая, сжимая окровавленную штанину. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на паркет тёмными, почти чёрными каплями. Он не стонал. Он даже не изменился в лице. Он просто прошёл в свою комнату и пробыл там три дня, выходя только по необходимости. Астрид меняла ему повязки. Элизабет видела, как она аккуратно снимала старые бинты, пропитанные кровью и гноем, как промывала рану спиртом — и Иккинг не издал ни звука. Он просто смотрел в потолок, стиснув зубы, и ждал. На странные взгляды Элизабет и Астрид он лишь отмахивался: — Всё решилось, — бросал он с кривой усмешкой. — Не переживайте. Подробностями не делился. Да и девушки особо не хотели знать. Иногда незнание — это защита. Тот щит, который не даёт сойти с ума от ужаса. Но Элизабет знала — они скрывают что-то. Она чувствовала это каждой клеткой. В воздухе витало напряжение — то самое, которое бывает перед грозой, когда небо становится фиолетовым, а ветер затихает, и все звери прячутся в норы. Элизабет проводила всё время в мастерской. Это было единственным спасением. Единственным местом, где она могла разгрузить мысли, вынуть их из головы и перенести на холст. Она рисовала. Рисовала. Рисовала. Как умалишённая. Краски смешивались на палитре в грязно-бурые, кровавые оттенки. Она не выбирала цвета — они сами рождались из её пальцев, из её боли. Холсты громоздились у стен — большие, маленькие, законченные и незаконченные. На одном она изобразила тот мраморный пол в Абу-Даби, залитый кровью. На другом — лицо шейха, искажённое ужасом в последний миг. На третьем — его. Кристофера. Она не могла забыть его. Вопрос о том, что случилось с Кристофером, сверлил её мозг день за днём. Где он? Жив ли? Что он задумал? Почему он исчез, а теперь вернулся? Она рисовала его лицо снова и снова — сухие, тонкие губы, вечно прищуренные глаза, холодную улыбку, которая никогда не касалась его глаз. Она знала: он жив. Она чувствовала это. Как животное чувствует приближение хищника. Как олень чувствует запах волка за несколько километров. Иногда она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела на свои руки, испачканные краской. Красное, чёрное, синее — всё смешалось в один мутный цвет. Она сжимала кисть так сильно, что пальцы немели. Она рисовала, пока не начинала дрожать. А потом рисовала дальше. И одним вечером она узнала ответ на свой вопрос. Было уже поздно. Окна мастерской выходили в сад, и за ними было абсолютно темно — ни луны, ни звёзд, только чернильная тьма. Где-то вдалеке ухнула сова, и звук разнёсся по ночному саду, возвращаясь эхом от стен. Элизабет сидела на полу, прислонившись к стене. Она была босиком, в одной его рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы. Её волосы выбились из пучка и липкими прядями падали на лицо. Краска засохла на пальцах, образуя тонкую корку, которая трескалась при каждом движении. Она тупо смотрела на очередной незаконченный холст — тёмное пятно посередине, вокруг которого она пыталась выстроить лицо, но оно не получалось. Оно расплывалось, как в тумане. Кисть выпала из её пальцев. Она упала на паркет с глухим, влажным стуком, оставляя чёрное маслянистое пятно. А потом она услышала шаги. Много шагов. Тяжёлых. Уверенных. Они раздавались в холле, у входной двери, и echo разносилось по пустым коридорам. Рус, который стал её молчаливым охранником в отсутствие Джека — сорвался с места. Он лежал у неё в ногах, но в один миг вскочил, навострил уши, и его хвост забился по полу с такой силой, что удары разносились по мастерской. Он заскулил — коротко, радостно — и рванул в сторону двери. Элизабет встала. Ноги затекли от долгого сидения, и она пошатнулась, опираясь рукой о стену. Сердце забилось где-то в горле, пульсируя в висках. Она сделала глубокий вдох, но воздух застрял в лёгких. Телохранители у входа расступились. Двое мужчин в чёрных костюмах, с наушниками в ушах и с едва заметными выпуклостями под пиджаками — оружие, всегда наготове — сдвинулись в стороны, пропуская делегацию. И они вошли. Первым был Иккинг. Он выглядел уставшим до предела. Под его глазами залегли тёмные, почти фиолетовые круги, лицо покрыла трёхдневная щетина — тёмная, жёсткая, которая делала его похожим на бродягу. Он слегка прихрамывал — та самая рана в ноге давала о себе знать. Но плечи его были расправлены, и на губах играла та самая кривая усмешка, которая появлялась у него только тогда, когда он чувствовал себя победителем. Он мельком взглянул на Элизабет, стоящую в дверях мастерской, и едва заметно кивнул — «всё хорошо, не волнуйся». Рядом с ним шагал Ник Делакур. Элизабет замерла, когда увидела его. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она видела этого человека. А потом память подбросила образ — званый ужин у друзей её семьи, много лет назад. Он был тогда мальчишкой, но уже тогда в нём было что-то, что заставляло людей оглядываться. Он стоял в углу, молчал, смотрел на всех своим странным, пронзительным взглядом. И его рыжие волосы горели в свете люстры, как огонь. Она напрочь забыла, что он существует. Но сейчас он стоял прямо перед ней, и она не могла отвести взгляда. Его рыжие волосы — не огненно-рыжие, а тёмно-каштановые с рыжеватым отливом, который вспыхивал при свете люстры — были слегка растрёпаны, как будто он провёл рукой по ним сотню раз. Острые скулы, тонкий нос, губы — узкие, бледные, сжатые в тонкую линию. Его руки — длинные пальцы, нервные, с выступающими венами — он постоянно сжимал в кулаки, то разжимал, и на костяшках уже краснели свежие ссадины, ещё не зажившие. В другой бы жизни, подумала она, он бы прекрасно мог стать актёром. Или моделью. Или тем, кто играет романтических героев в дорогих сериалах. Но не в этой. В этой жизни он был главой клана Делакур — человека, который рано лишился отца и вынужден был взять власть в свои руки, когда его сверстники ещё учились в университете. Он очень странно озирался. Его взгляд метался по стенам, по потолку, по углам — он выглядел так, будто оказался в логове врага. Будто в любую секунду из тени выскочит убийца. Он был напряжён до предела, его плечи были неестественно подняты — поза человека, готового к бою. Каждый его шаг был осторожным, почти крадущимся. Он не доверял этому месту. Он не доверял никому. За мужчинами шагала женщина в возрасте. Мадам Картье. Элизабет почувствовала, как холодок пробежал по её спине, когда эта женщина вошла в холл. Она была невысокой — чуть выше среднего роста — но её присутствие заполняло всё пространство. Она двигалась с той грацией, которая свойственна женщинам, знающим свою силу. Седые волосы были собраны в строгий пучок на затылке, и ни один волосок не выбивался — идеальный, безупречный узел. На ней был чёрный костюм от Armani — строгий, дорогой, безупречно сидящий на её подтянутой фигуре. Пиджак был застёгнут на одну пуговицу, под ним — белая шёлковая блузка. На шее висела нитка жемчуга — крупные, идеально круглые бусины, которые поблёскивали в свете люстры, переливаясь перламутром. Но главным в ней были глаза. Чёрные. Блестящие. Холодные. Они изучали Элизабет с ног до головы — медленно, методично, как товар на аукционе. Они оценивали её одежду, её позу, её дыхание. И на тонких, поджатых губах застыла едва заметная усмешка — та, что появляется у волка, когда он видит добычу. Элизабет знала о ней только то, что рассказала Астрид. Мадам Картье — Мариса — была родственницей Дерека и Джека. Их двоюродная тётка, что-то вроде того. Она собственноручно убила мужа, застукав того на измене. Зарезала в их собственной спальне, пока он спал. Очень свирепая женщина, которой лучше не переходить дорогу. Элизабет вспомнила, как Астрид рассказывала это шепотом, на кухне, оглядываясь по сторонам. «Она не прощает, — говорила Астрид. — И не забывает. Если она что-то решила — будет делать до конца. Не важно, сколько крови прольётся». Рядом с Джеком стоял пожилой мужчина. Бенджамин Понсперант. Ему было за семьдесят, но он держался с той удивительной прямотой, которая свойственна людям, привыкшим командовать. Его волосы были абсолютно белыми — не седыми, а белоснежными, как у полярного лиса. Густые брови нависали над глазами, которые за стёклами очков в тонкой золотой оправе смотрели на мир с холодным расчётом учёного. Он был одет в строгий твидовый пиджак, и на его пальце поблёскивала массивная печатка с гербом клана. От него исходила аура интеллекта — он не говорил громко, не делал резких движений, но каждое его слово было выверено, как математическая формула. Когда он проходил мимо Элизабет, она почувствовала слабый запах старой бумаги и табака. Элизабет помнила, что у него есть внучка её возраста. Они даже учились в одной академии — но это всё, что она помнила. Она никогда не общалась с ней близко. Делегация проследовала в кабинет. Элизабет стояла в коридоре, не зная, что делать. Она чувствовала себя чужой в собственном доме. Астрид уже была в холле — она встретила мужчин. Элизабет видела, как она шагнула к Дереку, который шёл последним. Дерек двигался медленнее остальных. Его шаги были слегка неровными, и он прижимал правую руку к левому боку — к тому месту, где мышцы сходились к талии. Когда он прошёл под светом люстры, Элизабет заметила тёмное пятно на его рубашке. Кровь. Свежая. Она проступила сквозь ткань, оставляя ржаво-бурое пятно, которое медленно расползалось в стороны, впитываясь в хлопок. Астрид увидела это раньше всех. Элизабет видела, как лицо Астрид изменилось. За секунду оно прошло путь от радости до ужаса. Её глаза расширились, и она бросилась к Дереку, схватив его за руку. Ни слова. Только немой вопрос — огромный, всепоглощающий, который читался в её лице. Дерек кивнул. Всего один короткий кивок, и в его взгляде мелькнула та смесь усталости и облегчения, которая бывает у человека, который знает — он выжил. Он выжил. Рана не смертельная. Всё будет хорошо. Астрид исчезла. Она просто растворилась в коридоре, и через мгновение Элизабет услышала, как открывается дверь аптечки, как звенят стёклышки, как шуршит бинт. Она вернётся через минуту — готовая работать, с хирургическими иглами, с ледяным спокойствием, которое появлялось у неё только в критические моменты. Джек не спускал глаз с Элизабет. Он вошёл последним. И с первой секунды, как только переступил порог, он искал её взглядом. Он смотрел поверх голов, поверх делегаций, поверх всего — и увидел её, стоящую в дверях мастерской, босую, в его рубашке, с запачканными краской пальцами. Он двинулся к ней. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными. Каждый шаг — как удар молота. Он прошёл сквозь холл, не замечая никого, и остановился перед ней. Его лицо, покрытое лёгкой щетиной, было уставшим — под глазами залегли тени, на скуле краснела свежая царапина, ещё не зажившая. Но его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрели на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Он взял её лицо в ладони. Его пальцы были шершавыми от мозолей, горячими, и она почувствовала, как они слегка дрожат. Он приподнял её лицо, заставляя смотреть ему в глаза. — Я здесь, — прошептал он. Голос его был хриплым от усталости, но в нём звучала сталь. — Я рядом. Дыши. Он наклонился и поцеловал её. Медленно. Глубоко. Его губы были сухими и горячими, с лёгкой солёной горечью — он не пил воду несколько часов. Она приоткрыла рот, впуская его вкус — терпкий, почти горький, с едва уловимой ноткой металла. Она утонула в этом поцелуе. На секунду она забыла о том, где находится. О том, что вокруг стоят люди. О том, что они смотрят. Он оторвался от неё и прошептал ей в щёку, прямо в кожу, так, что она почувствовала его горячее дыхание: — Всё будет хорошо. Я не позволю никому сделать тебе больно. Он взял её за плечи и повёл наверх — в кабинет. Его пальцы сжимали её плечи с такой уверенностью, что она почувствовала себя в безопасности — впервые за много дней. Они вошли в кабинет последними. Элизабет чувствовала на себе взгляды — тяжёлые, изучающие, оценивающие. Мадам Картье смотрела на неё так, будто взвешивала на весах. Бенджамин — с любопытством учёного, который увидел новый интересный образец. Ник — с каким-то странным, почти голодным выражением лица, от которого по спине пробежал холодок. Джек встал за ней. Он положил руки на её плечи — невесомо, но твёрдо — и притянул её к себе. Его грудь касалась её спины, и она чувствовала его тепло, его дыхание на своей макушке. Он обнимал её сзади, показывая всем — она его. Она под защитой клана. Она неприкасаема. Мадам Картье села в кожаное кресло у окна и скрестила ноги. Её чёрные туфли-лодочки на высоком каблуке поблёскивали в свете настольной лампы, отбрасывая длинные тени на пол. Она откинулась на спинку, сложила руки на коленях и изучала Элизабет с холодной усмешкой. Бенджамин устроился на диване. Он аккуратно поправил пиджак, затем поправил очки, затем сложил руки на коленях — всё это было проделано с методичностью учёного, привыкшего к порядку. Он смотрел на Элизабет поверх очков с любопытством — но не злым. Учёным. Он видел в ней пазл, который ещё предстояло собрать. Ник стоял у книжного шкафа. Он не сел. Он не мог стоять на месте — он постоянно переминался с ноги на ногу, сжимал и разжимал кулаки, кусал губы. И он не отрывал взгляда от Элизабет. Его глаза — серо-зелёные, с золотыми крапинками — смотрели на неё так, будто он видел призрака. Будто она была восставшей из мёртвых. Дерек сидел на маленьком стуле у стены, и Астрид молча обрабатывала его рану. Элизабет видела, как она аккуратно разрезает его рубашку. Ткань поддавалась с влажным треском, обнажая кожу — и глубокий порез. Ножевой. Края раны были неровными, с рваными краями, и сквозь них сочилась кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Астрид не дрожала. Её руки были твёрдыми, уверенными, как у хирурга. Она промокнула рану спиртом, и Дерек лишь слегка поморщился — его челюсть сжалась, и он стиснул зубы так сильно, что желваки заиграли на скулах. Ни звука. Ни вздоха. Он просто сидел, смотрел в стену и ждал, пока она закончит. Джексон осмотрел всех. Его взгляд скользнул по лицам — и остановился на каждом на мгновение. Он оценивал, взвешивал, принимал решения. А затем он заговорил. Его голос был низким, ровным, без эмоций — но в нём чувствовалась та особая сталь, которая заставляла всех замолкать. — Что ж, в столь значимую встречу, — начал он, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, — мы хотим обсудить план дальнейших действий. Все понимающе кивнули. Ник снова уставился на Элизабет. Его взгляд был таким тяжёлым, что она чувствовала его физически — как давление на грудь. Его губы дрогнули, и он сделал маленький шаг вперёд — почти незаметный, но все его заметили. Джексон заметил это. Он перевёл взгляд на Ника и произнёс спокойно, но с металлом в голосе: — И да, Ник, я понимаю твои чувства. Она очень похожа на Анну. Но это не Анна. Ник сглотнул. Его кадык дёрнулся — резко, как будто он проглотил что-то острое. Его лицо побледнело ещё больше, и на секунду Элизабет показалось, что он сейчас упадёт в обморок. Он перевёл взгляд в окно, на тёмное ночное небо, и его руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Он стоял, глядя в темноту, и его дыхание было частым, рваным. Мадам Картье злостно усмехнулась. Это была не улыбка — это был оскал. Она явно наслаждалась его страданиями, её глаза блестели в свете настольной лампы, и она провела пальцем по нитке жемчуга, перебирая бусины одну за другой. Джексон продолжил. Его голос стал жёстче, как будто он перешёл к самой важной части разговора. — Вы знаете всю ситуацию с Реном и тем, что он сделал с кланом Разенграффе. Но сегодня всплыло ещё одно неприятное обстоятельство. О котором мы бы хотели, чтобы все узнали и предприняли соответствующие меры. Он сделал паузу. Элизабет почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали её плечи. Она перестала дышать. В груди застыл холодный ком. — Кристофер, который, как мы думали, канул в лету пару лет назад, дал о себе знать. Воздух в комнате стал ледяным. Элизабет почувствовала, как каждый мускул её тела напрягся. Она слышала, как её сердце бьётся где-то в горле, пульсируя в висках. Джексон продолжил: — Он убил троих людей Ника, которые охраняли его дом. На теле каждого обнаружено слово «МЕСТЬ». Камеры засекли его — он не прятался. Он сделал это специально, чтобы мы знали. Чтобы мы поняли — он вернулся. Элизабет почувствовала, как холодок пробежал по её спине. Кристофер. Он убивал. Он мстил. Ник вздрогнул при этих словах. Его лицо исказилось от боли, и он провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть с него что-то невидимое. Джексон продолжил: — Ник сразу же связался с нами, и мы попытались выяснить, где он находится и на кого работает. И как вы догадываетесь, куда нас завело расследование? Бенджамин откинулся на спинку дивана. Его глаза за очками сверкнули, и он зло оскалился — не как волк, а как старый, опытный хищник, который уже знает ответ. — Как я понимаю, Рен? — Вы правы, Бенджамин, — кивнул Джексон. — Мы попытались его схватить, но он ножевым ранил Дерека. — Он кивнул в сторону Дерека, который сидел на диване, и Астрид зашивала его рану. Игла входила в кожу с тихим, влажным звуком, и нить тянулась за ней, оставляя ровные стежки. — Но это ещё не всё. Он выдержал паузу. Она длилась вечность. Элизабет чувствовала, как каждая секунда растягивается в бесконечность. — Мы восстановили хронологию того, что он делал в Лондоне всё это время. И нас привлекло то, что он был в склепе Разенграффе. Он пришёл на могилу Анны. И ночью, — Джексон сделал паузу, и его голос стал ниже, — попытался достать тело. Элизабет забыла, как дышать. Её лёгкие сжались, и мир перед глазами стал расплывчатым. Она слышала только гул крови в ушах. — Но тела не было, — продолжил Джексон. Его голос был ровным, но в нём звучала тревога — та, которую он не мог скрыть. — Оно пропало. И это, если честно, какой-то пиздец. Все мои люди говорят, что Рен его не брал — они следят за ним. Кристофер его не нашёл. Вопрос в другом: где Анна? Тишина. Гробовая. Элизабет чувствовала, как каждое слово врезается в её мозг, оставляя глубокие борозды. Мадам Картье подалась вперёд. Её глаза впились в Элизабет, и она заговорила — низко, певуче, почти мурлыкая. Её голос был как скользкая, ядовитая лента, обвивающаяся вокруг шеи. — Джек, слушай. А ты не думаешь, что всё это было фарсом? Учитывая то, как клан Разенграффе умеет восставать из мёртвых. Не думаешь ли ты, что тут что-то не сходится? То, что Рен думает, что Анна жива. То, что Кристофер пропадал чёрт знает где и решил вернуться только тогда, как вы нашли Элизабет. Она перевела взгляд на Элизабет, и её глаза сузились. Элизабет почувствовала, как холодный пот стекает по её спине. Мадам Картье была как волк, готовящийся к прыжку — её ноздри раздувались, и казалось, она обнюхивает воздух вокруг девушки, ища запах страха. Джексон кивнул. Он выглядел задумчивым — его челюсть сжалась, и на скулах заиграли желваки. — Если честно, вы правы, Мариса. Мы думали об этом. Но тут мы с вами упираемся в тупик. Тогда где Анна? И что она делала все эти годы? Дерек поднял голову. Его лицо было бледным от потери крови, но голос звучал ровно — в нём слышалась та сталь, которая делала его одним из лучших бойцов клана. — Я сегодня проверил по всем фронтам, куда исчезла миссис Разенграффе после смерти двух дочерей. Она в Италии. В фамильной резиденции её родителей. С охраной. Но там больше никого. Отец Элизабет мёртв — вы это знаете. Мы думали, что их дядя тоже мёртв. Но Элизабет утверждает, что нет, и что он покушался на неё пару месяцев спустя после якобы своей кончины. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и злой. — У нас какая-то ёбнутая история о мире мёртвых и живых. Мадам Картье смотрела на Элизабет. Её взгляд был странным — интригующим, заинтересованным, почти голодным. Она была похожа на кошку, которая увидела мышку, но не спешит нападать — она хочет поиграть. Она медленно провела пальцем по губам, обдумывая что-то. Бенджамин уставился на мадам, явно ожидая, что она скажет что-то ещё. Он поправил очки и посмотрел на неё поверх стёкол. А Ник смотрел на Элизабет так, будто увидел призрака. Его лицо побелело до синевы, и он начал дышать чаще, его грудь вздымалась и опускалась с каждым вдохом. Мадам Картье заговорила снова. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовался яд — сладкий, как мёд, и смертельный, как мышьяк. — Джексон, а ты не думал о том, чтобы укрепить свой клан через брак? Элизабет окончательно провалилась со стыда. Она захлопала глазами, чувствуя, как кровь приливает к её щекам, заливая их алым. Её лицо горело, и она ощущала, как каждый взгляд впивается в неё, как ножи. Джек потянулся к её руке. Его пальцы переплелись с её пальцами, и он сжал их — так сильно, что она почувствовала его тепло, его силу. Он давал ей понять: я рядом. Я не отпущу. Мадам Картье злостно смотрела на них. Её глаза сузились, и на губах застыла та самая хищная усмешка. Элизабет вдруг отчётливо поняла — она её ненавидит. Эта женщина ненавидит её так сильно, что готова разорвать на части. Было в её взгляде что-то собственническое, ревнивое, и Элизабет не могла понять — почему. Но Джек посмотрел на тётку с вызовом. Его глаза сверкнули сталью, и он произнёс: — Мариса, на самом деле наши с вами мысли сходятся. И победно ухмыльнулся. Элизабет окончательно провалилась сквозь землю. Ей казалось, что она сейчас просто исчезнет, растворится в воздухе от стыда. Всё становилось дерьмовее и дерьмовее. Она подумала о том, что они подберут ему наследницу одного из своих кланов — какую-нибудь дочку мафиозного босса, чтобы скрепить союзы ещё больше. Она представила, как он стоит рядом с другой женщиной, как он смотрит на неё чужими глазами — и её желудок скрутило от боли. Бенджамин обрисовал, как он это видит. Его голос был тихим, уверенным, но Элизабет не слушала. Она смотрела на Ника. Он всё ещё не отводил от неё взгляда. И в его глазах она читала что-то странное — не просто удивление, не просто боль. Было в этом что-то тёмное, запретное, то, что он не мог произнести вслух. Интересно, подумала Элизабет. Что его связывало с Анной, что он так на неё реагирует? Ник вдруг сделал шаг вперёд — маленький, почти незаметный шаг, но все это заметили. Его губы дрогнули, и он открыл рот, будто хотел что-то сказать. Но Мадам Картье бросила на него такой взгляд — ледяной, убивающий — что он захлопнул рот и отступил назад. Элизабет чувствовала его взгляд на своей коже — тяжёлый, молящий, полный такой боли, что у неё самой сжалось сердце. Что их связывало? Что он знал об Анне такого, что не знал никто? Она стояла в кольце врагов, чувствуя руки Джека на своих плечах, и пыталась не провалиться сквозь землю от стыда. Она чувствовала запах крови — от Дерека, от бинтов, которые Астрид уже пропитала кровью насквозь. Она слышала тихое шипение иглы, входящей в кожу. Она видела, как Ник сжимает кулаки до побелевших костяшек. И она понимала одно — эта ночь ещё не закончилась. Самое страшное было впереди. Тишина в кабинете стала вязкой, как патока. Она заполнила собой всё пространство — осела на книжных шкафах, на кожаных креслах, на лицах присутствующих. Элизабет чувствовала, как эта тишина давит на плечи, как она проникает в лёгкие, мешая дышать. Каждый звук был преувеличен до предела — тиканье настольных часов на каминной полке, тяжёлое дыхание Дерека, влажное шипение иглы, входящей в кожу. Элизабет всё ещё чувствовала на себе взгляды. Мадам Картье — прожигающий насквозь, как лазер. Бенджамина — изучающий, как учёный изучает новый вид насекомых под микроскопом. Ника — полный боли и узнавания, такой тяжёлый, что она чувствовала его физически, как давление на грудь. Она стояла, прижатая к груди Джека, и пыталась унять дрожь в коленях. Её пальцы, всё ещё испачканные краской, дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь. И тут заговорил Иккинг. Его голос прозвучал резко, нарушая тишину, как удар хлыста по стеклу. — Бенджамин, — сказал он, и в его голосе слышалось недоумение, смешанное с лёгким отвращением. — Вы хотите сказать, что нам нужно сделать так, чтобы все семейства Разенграффе, пребывающие в царстве мёртвых, восстали и притащили свои туши к нам? Он недоуменно уставился на старика. Его брови взлетели вверх, и он наклонил голову, как пёс, услышавший незнакомый звук. Его руки, сжатые в кулаки, чуть заметно дрожали — не от страха, а от сдерживаемого напряжения. На его лице было написано явное непонимание, смешанное с лёгким отвращением. Он не верил своим ушам. Этот старик, этот учёный с белоснежными волосами, предлагал воскресить мёртвых? Бенджамин довольно ухмыльнулся. Его губы растянулись в тонкую, почти злорадную улыбку, и глаза за стёклами очков сверкнули в свете настольной лампы. Он медленно откинулся на спинку дивана, и кожа под ним скрипнула — мерзкий, протяжный звук, который разнёсся по кабинету. — Именно так, молодой человек, — произнёс он, и голос его был тихим, но твёрдым, как стальной клинок. — Не так категорично, правда, мистер Хэддок, но так. Он поправил очки — тонким, нервным движением пальцев — и продолжил. Каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, оставляя круги на поверхности: — У нас с вами с Реном есть даже много общего. Все мы искали Анну долгие годы. — Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по лицам присутствующих. — Вся нынешняя ситуация — это прямо вытекающее из этого. Да, мы смогли с вами отвлечься на какое-то время. Но улавливаете, что ситуация решится только тогда, когда Анна — живая она или мёртвая — исчезнет из системы координат. Он выдержал паузу. Тишина в кабинете стала ещё плотнее. Элизабет слышала, как её сердце бьётся где-то в горле, как кровь пульсирует в висках. Бенджамин перевёл взгляд на Элизабет. Его глаза за стёклами очков сузились, и на губах застыла та самая улыбка — знающая, почти насмешливая. Он смотрел на неё так, будто знал все её секреты. Будто держал в руках пазл и ждал, когда она сама вставит недостающую деталь. Элизабет почувствовала, как её кожу обжигает его взгляд. Она нахмурилась, и её глаза сузились в ответ. Она смотрела на него с вызовом, с той злостью, которая копилась в ней все эти месяцы. Она не собиралась быть жертвой. Не собиралась быть пешкой в чьей-то игре. Она чувствовала, как Джек сжимает её плечи — сильнее, чем нужно, — и это придавало ей сил. — Ну же, младшая Разенграффе, — произнёс Бенджамин, и его голос звучал мягко, почти ласково, но в нём чувствовался яд — сладкий, как мёд, и смертельный, как мышьяк. — Вы сами понимаете, о чём я. Никому, кроме вас, не знать, как ваше семейство мастерски обводило всех вокруг пальца. И в ваших же интересах не менять нашей стороны. Элизабет на него глянула. Её взгляд был ледяным — холоднее, чем мраморные полы в Абу-Даби. Она не отвела глаз, не дрогнула. Она просто смотрела на него, и в этом взгляде читалось: «Ты ничего обо мне не знаешь. Ты не знаешь, на что я способна». Воздух в кабинете стал плотным, как перед грозой. И вдруг раздался голос Ника. Он был низким, хриплым, словно он долго молчал и теперь с трудом выдавливал слова из пересохшего горла. Он сделал шаг вперёд — осторожный, почти крадущийся — и его рыжие волосы блеснули в свете настольной лампы, отбрасывая длинные тени на лицо. Его глаза — серо-зелёные, с золотыми крапинками — смотрели на собравшихся с той странной смесью надежды и отчаяния, которая появляется у человека, который уже ничего не боится потерять. — На самом деле, — произнёс он, и каждое его слово было выверенным, как удар скальпеля, — в его словах есть смысл. Даже если не буквально, то фигурально, мы можем совершить начатое. Нам надо выманить Рена. Он перевёл взгляд на Элизабет, и она почувствовала, как его глаза изучают её лицо — каждую черту, каждую линию, каждую родинку. Он смотрел на неё так, будто видел кого-то другого. Будто сквозь неё смотрел на призрака. — Учитывая, что он ищет Анну, это можно сделать с помощью слуха, что она восстала из мёртвых. — Он сделал паузу, и его голос дрогнул, когда он произносил её имя. — За Реном потянется Кристофер. И мы убьём двоих зайцев одним выстрелом. Ник обвёл взглядом всех присутствующих. Его лицо было бледным — бледнее, чем обычно, — но голос звучал уверенно. В нём чувствовалась та сталь, которая делала его главой клана Делакур. — Но вот как сделать наш слух правдоподобным? Он осмотрел каждого. Мадам Картье, которая перестала перебирать жемчуг и теперь смотрела на него с живым интересом, её чёрные глаза блестели в темноте. Бенджамина, который довольно кивал, как учитель, услышавший правильный ответ от студента. Дерека, который скривился от боли, но всё равно слушал, его бледное лицо было напряжённым. Иккинга, который нахмурился ещё сильнее, его брови сошлись на переносице. И Элизабет. Она подалась вперёд. Её тело напряглось, мышцы спины вытянулись, и она почувствовала, как руки Джека на её плечах сжались сильнее, не давая ей сделать шаг. Его пальцы впились в её кожу — почти до боли. Но она всё равно произнесла — громко, чётко, так, чтобы все услышали: — У меня есть идея. Все уставились на неё. Взгляды впились в неё, как иглы. Она чувствовала их тяжесть на своей коже — Мадам Картье с её холодным, оценивающим взглядом; Бенджамина с его любопытством учёного; Ника с его странной, почти голодной болью; Иккинга с его тревогой; Дерека с его усталостью. И Джека — самого тяжёлого взгляда из всех. Она сглотнула. В горле пересохло, и она почувствовала, как язык прилипает к нёбу. Но она не отвела глаз. Она смотрела на Ника, потом на Бенджамина, потом на Мадам Картье. — Насколько я похожа на Анну? — спросила она. Голос её дрогнул, но она заставила его звучать ровно, вложив в него всю свою решимость. Вопрос повис в воздухе, как кинжал, занесённый над головой. Элизабет видела, как лица меняются. Ник побледнел ещё больше — до синевы — и его губы приоткрылись, но он не издал ни звука. Бенджамин прищурился, его глаза за стёклами очков стали похожи на две тонкие щёлки. Мадам Картье наклонила голову, и её губы изогнулись в странной, загадочной улыбке, которая не касалась глаз. Ник и Бенджамин переглянулись. Между ними проскочил безмолвный диалог — взгляды, микродвижения, едва заметные кивки. А потом они ответили хором: — Очень. Голос Ника сорвался на этом слове, и он сглотнул, как будто ему было больно говорить это. Его руки сжались в кулаки, и он отвёл взгляд, уставившись в пол. Бенджамин же произнёс это с лёгкой усмешкой, как констатацию факта, и его голос звучал почти весело. Астрид подняла голову от раны Дерека. Её руки были в крови — чужой, тёмной, почти чёрной, которая запеклась под ногтями — но она не обратила на это внимания. Она посмотрела на Элизабет, прищурилась, как художник, оценивающий модель, и наклонила голову то вправо, то влево, изучая её лицо под разными углами. — Если перекраситься в рыжий — вполне будет не отличить, — произнесла она деловито, спокойно, как будто обсуждала погоду. — Я могу подобрать тон. Идеально. Под цвет волос Анны — я помню, он был тёмно-рыжим, с медным отливом. И родинки — у тебя есть одна на левой скуле, у Анны была на правой. Я замажу её профессиональным гримом. А шрамы — их никто не увидит. У меня есть специальные средства — театральный грим, стойкий к поту и воде. Даже близкие не узнают. Она говорила быстро, уверенно, и её голос звучал как приговор. В её глазах горел странный огонь — она понимала, что предлагает. Она видела в этом шанс. И тут раздался хор голосов: — Нет, — сказал Иккинг, и его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он сделал шаг вперёд, будто хотел заслонить Элизабет собой. — Ни за что. — Нет, — сказал Джексон, и его голос прозвучал как удар молота. Он притянул Элизабет к себе, обхватив её за плечи, и его пальцы впились в её кожу так сильно, что она почувствовала, как они дрожат. Он прижал её к своей груди, и она ощутила его сердцебиение — быстрое, рваное, паническое. Мадам Картье загадочно осмотрела Элизабет. Её чёрные глаза скользнули по лицу девушки — по скулам, по носу, по губам — и она медленно кивнула. Её губы растянулись в улыбку, которая была похожа на оскал. — Младшая копия Анны, — произнесла она, и голос её звучал как приговор. — Дело говорит. Она перевела взгляд на Джексона и усмехнулась той самой хищной усмешкой, от которой у Элизабет по спине пробежал холодок. Дерек с трудом приподнялся на локте. Его лицо было покрыто каплями пота — холодного, липкого — и его руки дрожали от боли. Но он говорил твёрдо, глядя прямо на Элизабет: — Элизабет — хороший воин. — Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — Я сам её тренировал. Она вполне может себя защитить. Если придётся — она выстрелит. Если придётся — она убьёт. Не сомневайтесь в этом. Он посмотрел на Элизабет, и в его взгляде мелькнула гордость. Она помнила, как он гонял её в спарринг-зале, как доводил до предела, как заставлял вставать после каждого падения. Он знал, на что она способна. Он видел её бой. Он видел её силу. — Осталось придумать обстоятельства того, как организовать эту судьбоносную встречу, — продолжил Дерек, и его голос стал тише, как будто он говорил сам с собой. Джексон по-прежнему говорил: — Нет. Он развернул Элизабет к себе. Его руки легли на её плечи, и он сжал их так сильно, что она почувствовала, как его пальцы впиваются в кости. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — впились в её глаза. В них было столько страха, что у неё перехватило дыхание. Она видела, как он боится. Впервые за всё время она видела в его глазах тот самый ужас, который она сама чувствовала каждую ночь — холодный, липкий, всепоглощающий. — Нет, — повторил он. —Не надо. Не надо, Лиз. Элизабет повернулась к нему. Она смотрела в его глаза, и её голос был твёрдым — тем самым голосом, который она находила в себе только в самые критические моменты. Она чувствовала, как её собственный страх отступает, уступая место чему-то более сильному. — Да, — сказала она. Тихо. Твёрдо. — Да, Джек. Джексон покачал головой. Его челюсть сжалась, и он стиснул зубы так сильно, что его лицо стало почти злым — на скулах заиграли желваки, и на лбу вздулась вена. — Нет, — сказал он снова, и его голос сорвался на шёпот. — Лиз, посмотри на меня. Это слишком опасно. Я не могу тебя потерять. — Он сделал паузу, сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Я только что тебя нашёл. Я не переживу этого. Ник испытующе смотрел на него. Он сделал шаг вперёд — тихий, почти незаметный шаг — и его голос был мягким, но настойчивым: — Джек, я понимаю твоё несогласие. — Он посмотрел на Джека с сочувствием, и в его глазах мелькнула боль — та самая боль, которую он носил в себе годами. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но это хорошая идея. Это наш шанс. Обдумай её на днях и дай нам знать. Джек злостно сверкнул глазами. Его взгляд метнулся к Нику, и в нём была такая ярость, что Ник невольно отшатнулся, подняв руки в примирительном жесте. Мадам Картье поднялась с кресла. Она поправила жемчуг на шее — бусина за бусиной — и посмотрела на Джексона с той самой загадочной улыбкой, которая не сулила ничего хорошего: — И про союзы не забудь подумать, дорогой. Она произнесла это так, будто бросала ему вызов. Её голос был мягким, но в нём чувствовался яд. Джексон сжал челюсть, но ничего не ответил. Делегация начала расходиться. Бенджамин первым направился к двери, кивнув на прощание Иккингу. Его шаги были тихими, уверенными, и он двигался с той грацией, которая свойственна людям, привыкшим к власти. Ник задержался на пороге, бросив последний взгляд на Элизабет — долгий, тяжёлый, полный боли. Его губы дрогнули, и он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал и вышел. Мадам Картье вышла последней, и её каблуки цокнули по паркету, затихая в коридоре. Они ушли, оставив обитателей дома в полной тишине. Тишина была оглушающей. Элизабет чувствовала, как её сердце колотится в груди — быстро, рвано — как кровь пульсирует в висках, отдаваясь в каждой клетке тела. Она смотрела на дверь, за которой скрылась делегация, и не могла поверить, что это только что произошло. Она предлагала себя как приманку. Она согласилась стать Анной. Мысль об этом была безумной, пугающей, но внутри неё горел странный огонь — огонь решимости. Иккинг помог Дереку подняться. Он взял его под руку, обхватив его талию, и Дерек опёрся на его плечо. Его лицо было бледным, на лбу выступили капли холодного пота, но он всё равно усмехнулся — криво, через боль: — Я, кажется, перегрелся. Градус здесь был похуже, чем в аравийских пустынях. Иккинг усмехнулся в ответ — криво, но тепло — и повёл его к выходу из кабинета. Их шаги затихли в коридоре, и Элизабет слышала, как Дерек тихо шипит от боли, переступая через порог. Астрид поднялась. Она собрала аптечку — окровавленные бинты, иглы, ножницы, флаконы со спиртом — и бесшумно выскользнула за дверь. Она не сказала ни слова, только бросила на Элизабет короткий, многозначительный взгляд. В нём читалось: «Я с тобой. Если ты решишься — я помогу». В кабинете остались только они двое. Джек и она. Джек опустился на колени перед креслом Элизабет. Его руки легли на её колени, и она почувствовала их тяжесть, их тепло. Он поднял на неё глаза — тёмные, влажные, с той бесконечной нежностью, которую он показывал только ей. Она видела, как он борется с собой — как его гордость, его страх, его любовь сталкиваются внутри него. — Лиз, — сказал он, и голос его был хриплым, почти умоляющим. — Давай мы сразу отметём эту идею. — Он сжал её колени, и его пальцы дрожали. — Я понимаю, тебе хочется отомстить. Я понимаю, ты хочешь покончить с этим. Но я не могу тебя потерять. — Он сделал паузу и сглотнул. — Я только что тебя нашёл. Пожалуйста. Элизабет молчала. Она смотрела на него, на его лицо, на его руки, на его дрожащие пальцы. Она чувствовала, как его дыхание касается её кожи — горячее, рваное. Она видела, как его глаза блестят в полумраке. Она сглотнула. В её горле пересохло, и она почувствовала, как язык прилипает к нёбу. Но она заставила себя заговорить. Её голос был тихим, но твёрдым — в нём звучала та самая сталь, которую он сам в неё воспитал. — Джек, — произнесла она. — Я должна знать. На ком тебя хотят женить? Вопрос вылетел как выстрел. Он прорезал тишину, и Элизабет увидела, как Джексон замер. Его глаза расширились, и она увидела в них удивление. А потом — победную ухмылку. Он поднялся с колен. Его руки схватили её за талию — крепко, уверенно — и он легко поднял её, прижимая к себе. Она почувствовала его силу — как он сжимает её, как его мышцы напрягаются под тканью футболки. Его бицепсы сжались, и она почувствовала, как он прижимает её к своей груди, как его сердце бьётся рядом с её сердцем. Он развернулся и сделал шаг в сторону двери, явно намереваясь потащить её в спальню. — Нет, — сказала она, уперевшись руками в его грудь. Она чувствовала его горячую кожу сквозь ткань, чувствовала, как его мышцы напрягаются под её ладонями. — Джек, я серьёзно. Я не шучу. На ком тебя хотят женить? Она вырвалась из его рук. Она оттолкнулась от его груди и спрыгнула на пол. Он замер, и его руки опустились. Её глаза горели. Она смотрела на него с вызовом, требуя ответа. Её сердце билось так быстро, что она слышала его гул в ушах. Джексон развернул её к себе. Он взял её лицо в ладони — его пальцы были горячими, шершавыми от мозолей — и заставил её смотреть ему в глаза. Его большой палец провёл по её щеке, и он прошептал тихо, почти ласково: — Ты ревнуешь? Элизабет напряглась ещё сильнее. Её челюсть сжалась, и она почувствовала, как внутри неё поднимается злость — горячая, колючая. Она не знала, была ли это ревность или страх, но она чувствовала себя так, будто по её нервам проехались, оставляя дрожь во всём теле. Она выдернула голову из его рук. — Джек, я не шучу! — сказала она громче. — Если ты что-то знаешь — скажи мне! Он усмехнулся, и его глаза блеснули в темноте. Он наклонился к её уху — так близко, что она почувствовала его горячее дыхание на своей коже — и прошептал так тихо, что она едва услышала: — Забей. Это не мой брак. Он отстранился и посмотрел на неё с заговорщической улыбкой. В его глазах горел странный огонь — тот самый, который появлялся у него, когда он знал что-то, чего не знали другие. — Всё остальное ты скоро сама увидишь, — прошептал он таинственно. — И будешь очень счастлива такому раскладу. Элизабет ощущала, как по её нервам проехались, оставляя дрожь во всём теле — от кончиков пальцев до корней волос. Она не знала, что он задумал. Но его улыбка была такой уверенной, такой победной, что она почувствовала странное облегчение — смешанное с беспокойством. Джек наклонился и поцеловал её в висок. Медленно, нежно. Его губы прижались к её коже, и она почувствовала, как они горячие и сухие. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я обещаю. А потом он подхватил её на руки — легко, как пушинку — и потащил в спальню.

***

2 дня спустя

Солнце стояло в зените, и его лучи пробивались сквозь кроны деревьев, отбрасывая на асфальт причудливые кружевные тени. Воздух был сухим и горячим, и даже лёгкий ветерок, проносившийся по двору особняка, не приносил прохлады — только запах нагретой земли и листьев. Где-то вдалеке стрекотали цикады, и этот монотонный звук создавал ощущение летнего покоя, который был обманчив. Элизабет стояла на крыльце, щурясь от яркого света. Она была одета в простые джинсы, чёрную майку и кожаные ботинки — одежда, в которой можно было двигаться. Её волосы были собраны в высокий хвост, открывая шею, и на ней не было ни капли косметики. Она выглядела молодой, почти беззащитной, но в её глазах горел тот самый огонь, который делал её опасной. И тут она услышала звук. Сначала — далёкий гул, который постепенно нарастал, превращаясь в рёв мощного двигателя. Звук был низким, басовитым, и он вибрировал в воздухе, заставляя стёкла в окнах дрожать. А затем из-за поворота вылетела Феррари. Она была красной — яркой, кроваво-красной, как свежий порез. Кузов блестел на солнце, отражая лучи, и машина казалась живой, пульсирующей, готовой сорваться с места в любой момент. Колёса завизжали, когда Дерек лихо затормозил прямо перед крыльцом, и из-под шин вырвалось облако пыли, которое осело на траве и на джинсах Элизабет. Дерек вышел из машины с победной улыбкой на лице. Его рыжие волосы были взъерошены ветром, и он провёл рукой по голове, пытаясь уложить их. На нём была белая футболка, которая обтягивала его широкие плечи, и солнцезащитные очки, которые он сдвинул на лоб. — Ну что, Лиззи, — сказал он, и голос его звучал игриво, с той лёгкой насмешкой, которая была его визитной карточкой. — Готова прокатиться? Я слышал, ты у нас мастер экстремального вождения. Иккинг и Джек рассказывали такое, что я просто обязан увидеть своими глазами. Он хлопнул ладонью по крыше Феррари, и металл издал глухой, звонкий звук. Элизабет усмехнулась. Она спустилась с крыльца, и её ботинки заскрипели по гравию. — Ты уверен? — спросила она, приподняв бровь. — Я не гарантирую, что твоя новая игрушка останется в целости. Дерек рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову назад. — Она застрахована, — ответил он. — Давай, покажи, на что способна. Она села за руль. Кожаное сиденье было тёплым от солнца, и она чувствовала запах дорогой кожи и свежего пластика. Её руки легли на руль, и она провела пальцами по его поверхности, чувствуя текстуру, ощущая мощность, которая скрывалась под капотом. Двигатель урчал, как хищник, готовый к прыжку. Дерек сел рядом, и его улыбка стала ещё шире. Феррари рванула с места, как пуля. Двигатель взревел, и Элизабет почувствовала, как сила вдавливает её в сиденье. Скорость нарастала мгновенно — стрелка спидометра поползла вверх, и цифры сменяли друг друга с головокружительной быстротой. Она вела машину так, как учил её Иккинг— агрессивно, но контролируемо. Она входила в повороты на предельной скорости, чувствуя, как шины визжат, цепляясь за асфальт, как машина наклоняется, но не теряет сцепление. Она проходила трассу, как танцор — плавно, но с той скрытой жестокостью, которая делала её опасной. Дерек сидел с широко открытыми глазами, его пальцы вцепились в ручку двери, и он не сводил глаз с дороги. — Чёрт, Лиззи! — крикнул он, перекрывая рёв двигателя. — Это не просто вождение — это искусство! Она усмехнулась, не отрывая глаз от дороги. Её руки двигались с хирургической точностью — переключали передачи, крутили руль, работали с педалями. Она была сосредоточена, но в то же время расслаблена — как будто делала то, что было для неё естественным. —Иккинг, — ответила она. — Он сказал, что если я хочу выжить в этом мире — я должна уметь ездить как безумная. Дерек покачал головой, и на его лице появилось выражение неподдельного восхищения. — Я должен был увидеть это раньше, — пробормотал он. — Это потрясающе. Она выжала газ, и машина рванула вперёд, входя в длинный, плавный поворот. Ветер свистел в открытых окнах, трепал её волосы, и она чувствовала себя живой — по-настоящему живой. Дерек вдруг задал вопрос, который застал её врасплох: — Слушай, а как можно научиться вырываться из машины, которая уходит под воду? — спросил он, и голос его звучал с неподдельным любопытством. — Это же, наверное, адски сложно. Элизабет на мгновение задумалась. Её руки чуть заметно дрогнули на руле — всего на долю секунды, но Дерек, будучи внимательным, заметил это. — Тебе такие знания не нужны, — сказала она спокойно, но в голосе её звучала твёрдость. Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень воспоминаний. Дерек надул губы в демонстративной обиде. — Ну вот, — сказал он с шутливой обидой. — Ты не делишься своими лучшими знаниями. Я думал, мы друзья. Она рассмеялась — искренне, тепло. Смех её разнёсся по салону, перекрывая рёв двигателя. — Ладно, — сказала она, улыбнувшись. — Правда за правдой. Хочешь — расскажу. Дерек игриво уставился на неё, приподняв одну бровь. — Хорошо, — сказал он. — Договорились. Она выдохнула, сбрасывая скорость перед очередным поворотом. Её голос стал тише, и в нём появилась та особая интонация, которая появляется у людей, вспоминающих травматический опыт. — Я убегала от Джексона. Тогда я думала, он хочет меня убить. Он преследовал меня, и я въехала в озеро. Машина рухнула в воду. — Она сделала паузу, и её пальцы сжали руль. —Вода поднималась так быстро — холодная, мутная, чёрная. У тебя есть семь секунд, чтобы выбраться. Поэтому нужно открывать окно. Не дверь. Она не откроется из-за давление. И выслать там, где тебя никто не увидит. Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. Дерек молчал. Он смотрел на неё с серьёзным лицом, и его игривость исчезла. — Ты чокнутая, Лиззи, — сказал он тихо. — Я всегда это знал. Но теперь я вижу это собственными глазами. Она ничего не ответила. Она просто выжала газ и влетела в следующий поворот, оставляя за спиной облако пыли. Феррари плавно затормозила у ворот. Двигатель стих, и в тишине стало слышно только пение цикад и далёкий лай собак. Дерек выключил зажигание, и они сидели в тишине. И вдруг он повернулся к ней. Его лицо стало серьёзным — без улыбки, без насмешки. — Лиззи, — сказал он. — Ты хотела что-то спросить у меня. Я вижу это по твоим глазам. Что тебя беспокоит? Она молчала минуту. Пальцы её всё ещё сжимали руль, и она смотрела вперёд, на закрытые ворота особняка. — На ком хотят женить Джексона? — спросила она наконец. Голос её был тихим, но в нём слышалась сталь. Дерек сделал гримасу удивления. Его брови взлетели вверх, и он на мгновение замер. — Забей, — сказал он, отмахнувшись. — Это точно не твоя проблема. Элизабет повернулась к нему. Её глаза сузились. — А к чему тогда эти намёки со стороны мадам Картье? — спросила она, и голос её стал твёрже. — Она говорила о союзах. О браке. Она явно на что-то намекала. Дерек вздохнул. Он откинулся на спинку сиденья и провёл рукой по лицу. — Забей, Лиззи, — повторил он. — Тётушка хочет женить меня. Элизабет уставилась на него. Её глаза расширились, и она выдохнула: — Блять. Она отвернулась к окну, глядя на особняк. — И кто эта жертва? — спросила она через секунду. Дерек пожал плечами, и в его голосе появилась та самая ироничная нотка, которая обычно скрывала его истинные чувства: — Она подумывает о внучке Бенджамина. Элизабет перевела взгляд на него. Она долго смотрела ему в глаза, а затем спросила: — А ты сам хочешь? Дерек посмотрел на неё испытующе. Его глаза стали серьёзными, и он на мгновение задумался. — Джулиана её зовут, — сказал он тихо. — Она прекрасная девушка. Добрая, красивая, умная. Я знаю её пару лет. Она всегда улыбается, очень любит животных и всегда готова помочь. Он сделал паузу. — Но есть одна проблема. Элизабет ожидающе посмотрела на него. — Она не пойдёт за меня замуж, — сказал Дерек, и в его голосе послышалась горечь. — Ей не нравятся мужчины. Элизабет шокированно уставилась на него. Её рот приоткрылся, и она на мгновение потеряла дар речи. Она моргнула раз, второй, пытаясь переварить услышанное. — Поняла, — коротко ответила она наконец. В голосе её звучало странное облегчение — смешанное с удивлением. — То есть тётушка хочет устроить брак, который… даже не имеет шансов? Дерек усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Она считает, что брак — это союз двух семей, а не чувств, — сказал он. — Ей плевать. Ей нужно укрепить связи. А то, что я буду несчастлив — это мои проблемы. Элизабет покачала головой, и на её губах появилась понимающая улыбка. — Дерек, — сказала она мягко. — Тебе не обязательно жениться на ком-то, кого ты не любишь. Ты имеешь право выбирать. Дерек посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнула благодарность. — Спасибо, Лиз, — сказал он. — Я знаю. Повисла тишина. Они сидели в машине, и через лобовое стекло был виден особняк — серый, каменный, с вычурными колоннами и тёмными окнами. Элизабет повернулась к нему. Её голос стал тише, почти заговорщицким: — Слушай… А что за история у Ника и Анны? Он так странно реагировал на меня. На её напоминание. Я хочу понять. Дерек вздохнул. Он задумался на несколько секунд, а затем выключил двигатель. Тишина стала ещё более плотной. — Ник любил её, — сказал он просто. — Это была неразделённая любовь. Анна была с Кристофером. Она выбрала его. Он сделал паузу. В его глазах мелькнула та старая, застарелая боль, которую он умело скрывал за насмешками. — Когда Рен убил Анну, Ник дал клятву, — продолжил Дерек. — Он поклялся, что уничтожит Рена. Что он не успокоится, пока не увидит его мёртвым. Он охотился на него три года. Элизабет смотрела на него, не дыша. — Три года, — повторила она шёпотом. — Да, — кивнул Дерек. — Но Рен — это не просто человек. Это чёртов призрак. Он умеет исчезать. Он появляется из ниоткуда и растворяется в воздухе. Ник серьёзно ранил его несколько раз. Один раз даже был близок к тому, чтобы убить. Но Рен снова ушёл. Он не даётся. Элизабет отвела взгляд. Её глаза упали на припаркованную рядом машину Джека. Она повернулась к Дереку. Её голос был тихим, но в нём звучала сталь: — Он передумает. Дерек посмотрел на неё с удивлением. — Джек, — пояснила она. — Он передумает. Идея с подставой — она хорошая. Ему просто надо остыть. Он боится за меня. И я его понимаю. Но мы должны это сделать. Дерек сжал её руку — крепко, по-братски. Его пальцы были тёплыми, и она почувствовала его поддержку. — Ты уверена? — спросил он. — Да, — ответила она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Я сделаю это. Ради нас всех. Она вышла из машины и направилась к дверям особняка. Её шаги были уверенными, твёрдыми. Она знала — она сделает это. Она притворится Анной. Она выманит Рена и Кристофера. И она покончит с этим раз и навсегда. Но в глубине души она понимала — это только начало. Самое страшное было впереди.

***

Солнце уже клонилось к закату, и его последние лучи пробивались сквозь высокие окна кабинета, окрашивая комнату в тёплые, янтарные тона. Пылинки танцевали в лучах света, создавая иллюзию золотого дождя, который медленно опускался на книги, на стол, на лица людей. Где-то вдалеке слышалось пение цикад, и этот монотонный звук создавал странный контраст с напряжением, которое витало в воздухе. Элизабет сидела на диване, её руки были сцеплены в замок на коленях, и она чувствовала, как пальцы дрожат, несмотря на все её усилия сохранить спокойствие. Она смотрела на Джека, который ходил по кабинету — из угла в угол, как загнанный зверь в клетке. Каждый его шаг был тяжёлым, нервным, и она слышала, как его ботинки глухо стучат по паркету, оставляя едва заметные следы на блестящей поверхности. Он сжимал и разжимал кулаки, проводил рукой по своим тёмным волосам, вздыхал так глубоко, что его плечи поднимались и опускались с усилием. В его глазах была та самая борьба, которую она видела в нём каждый раз, когда он принимал трудное решение. Страх и доверие. Желание защитить и необходимость отпустить. Она ждала. Она не торопила его. Она знала — ему нужно время, чтобы прийти к этому решению самому. Наконец он остановился перед ней. Он опустился на корточки, и его лицо оказалось на уровне её лица. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрели на неё с такой интенсивностью, что у неё перехватило дыхание. Она видела, как на его лбу выступила испарина, как его губы дрожат, как он сглатывает, прежде чем заговорить. — Лиз, — сказал он, и голос его был хриплым, как будто он проглотил стекло. — Я согласен. Она подняла на него глаза. В её взгляде не было удивления — только тихая, спокойная уверенность. Она ждала этого. Она знала, что он согласится. — Но при условии, — продолжил он, и его голос стал твёрже, с той металлической ноткой, которая появлялась у него, когда он принимал командное решение. — Мы тщательно продумаем план. До мельчайших деталей. Каждый шаг. Каждый вздох. Каждая секунда. Я хочу знать, где ты будешь находиться в каждый момент вечера. Я хочу знать, кто будет рядом с тобой. Я хочу знать, что у тебя есть выход в любой ситуации. Я не допущу, чтобы ты пострадала. Слышишь? Ни при каких обстоятельствах. Она кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность. Она протянула руку и коснулась его щеки — её пальцы были холодными, а его кожа — горячей. Она провела пальцами по его щетине, по его шраму, по его губам. — Хорошо, — сказала она тихо, и голос её был мягким, как шёлк. — Мы всё продумаем. До последней детали. Ник, который стоял у окна, наблюдая за ними, шагнул вперёд. Его рыжие волосы горели в свете заходящего солнца, отбрасывая длинные тени на его лицо. Он был одет в тёмный костюм, но галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Его глаза — серо-зелёные, с золотыми крапинками — смотрели на них с той смесью надежды и боли, которая стала его постоянным спутником. Он выглядел так, будто носил в себе тяжесть всего мира, и эта тяжесть сгибала его плечи. — Я предлагаю, — сказал он, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та сталь, которая делала его главой клана Делакур, — чтобы возвращение было очень естественным. Так, будто Анна вернулась к старым друзьям. Без шума. Без пафоса. Без фанфар. Просто — появилась. Он перевёл взгляд на Элизабет, и она почувствовала, как его глаза изучают её лицо — каждую черту, каждую линию, каждую родинку. Он видел в ней Анну. Он искал её черты, и это было одновременно благословением и проклятием. — Я предлагаю устроить это на званом вечере тётки Джека, — продолжил он. — Мадам Картье устраивает приёмы дважды в год. На них собираются все кланы — все, кто имеет вес в нашем мире. Это идеальное место для того, чтобы появиться. — Он сделал паузу. — И Анна когда-то работала на неё. Она была её личным помощником, пока была жива. Она знала всех. Все знали её. Появление Анны на таком вечере не будет выглядеть подозрительно. Это будет выглядеть как возвращение. Как воскрешение. Джек нахмурился. Его челюсть сжалась, и на скулах заиграли желваки. Он посмотрел на Ника с той смесью недоверия и уважения, которая появлялась у него, когда он признавал чужую правоту. — Это рискованно, — сказал он, и голос его стал низким, почти угрожающим. — Если кто-то узнает… — Никто не узнает, — перебил Ник, и его голос стал твёрже, с той ноткой нетерпения, которая появлялась у него, когда он сталкивался с сомнениями. — Астрид сделает своё дело. Она лучшая в своём деле. Она превратит Элизабет в Анну так, что даже я, который знал Анну лучше всех, не смогу найти отличия. Элизабет — своё дело. Она знает, как двигаться, как говорить, как смотреть. Она — прирождённая актриса. Мы будем рядом. Весь вечер. Ни на секунду не оставим её одну. Джек перевёл взгляд на Элизабет. В его глазах была та самая борьба — между страхом и доверием. Между желанием защитить и необходимостью отпустить. Он смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую черту её лица, каждый миллиметр её кожи. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был тихим, но твёрдым. — Мы сделаем это. Ник удовлетворённо кивнул, и на его губах мелькнула тень улыбки — первой улыбки, которую Элизабет видела на его лице с момента их знакомства. Эта улыбка была горькой, но в ней чувствовалась надежда.

***

Свет в ванной комнате был ярким, беспощадным, и он заливал всё пространство белым, стерильным сиянием, которое выхватывало каждый угол, каждую тень, каждую мелкую деталь. Элизабет стояла перед огромным зеркалом, и её дыхание замерло в груди. Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Астрид стояла рядом, с кистями и баночками в руках, и на её лице было выражение удовлетворённого художника, завершившего свою лучшую работу. Она была в чёрной футболке, которая была запачкана гримом в нескольких местах — тёмные пятна на плече, на рукаве. Её волосы были собраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, падая на лицо. Она держала кисть в руке, и её пальцы были испачканы тональным кремом, который засох под ногтями. — Ну что, — сказала Астрид, и голос её звучал торжествующе, с той ноткой гордости, которая появляется у художника, когда он видит свою работу завершённой. — Смотри. Её волосы, когда-то тёмно-русые, теперь были рыжими. Тёмно-рыжими, с медным отливом, который вспыхивал при свете ламп, отбрасывая тёплые, золотистые блики. Цвет лёг как влитой — ни одного перехода, ни одного инородного оттенка. Волосы были уложены в мягкие волны, которые падали на плечи, и она провела пальцами по ним, чувствуя их текстуру. Они казались живыми. Настоящими. Она чувствовала, как они касаются её плеч, как шевелятся при малейшем движении головы. Её лицо изменилось. Астрид замаскировала родинку на левой скуле — ту самую, которая была у Элизабет с детства, ту, которую она видела каждое утро в зеркале. Она замазала её плотным слоем профессионального грима, который держался на коже, как вторая кожа. Добавила родинку на правой — ту самую, которая была у Анны. Она была чуть выше, чуть темнее, и Элизабет чувствовала, как грим лежит на её коже, как он слегка стягивает её при движении. Она подкорректировала форму бровей, сделав их чуть тоньше и изогнутее, подкрасила ресницы чёрной тушью, добавила скульптурность скулам, подчеркнула линию челюсти — и теперь лицо, которое смотрело на неё из зеркала, было лицом чужой женщины. Элизабет смотрела на своё отражение, и ей казалось, что она смотрит на призрака. Она видела его глаза — её глаза — но они принадлежали кому-то другому. Анна смотрела на неё из глубины зеркала. Анна, которую она никогда не знала. Анна, чья тень преследовала её всю жизнь. Анна, чья смерть стала началом всего этого кошмара. — Я выгляжу… — начала она, и голос её сорвался на шёпот. — Я выгляжу как она. Астрид усмехнулась, и на её губах появилась довольная улыбка. Она убрала кисти в сумку, аккуратно положив их в специальные отделения. — Ты выглядишь как её копия, — сказала она, и голос её звучал с ноткой гордости. — Я сделала всё, что могла. Даже Джек не отличит, если не будет знать правды. Я использовала профессиональный театральный грим — он держится до 12 часов. Не трескается, не течёт. И я нанесла фиксатор — даже если ты вспотеешь, ничего не поплывёт. И как только она произнесла эти слова, послышался голос: — Элизабет? Это был Джек. Его голос разнёсся по коридору, и она услышала его шаги — быстрые, беспокойные. Он искал её. Она чувствовала его тревогу, которая просачивалась сквозь стены, сквозь двери, сквозь время. Она шагнула к двери и приоткрыла её. Он стоял в коридоре, и когда он увидел её, он замер. Его глаза расширились. Он перестал дышать — она видела, как его грудная клетка застыла на вдохе. На его лице отразился шок — чистый, первобытный, неконтролируемый. Его рот приоткрылся, и он сглотнул так сильно, что его кадык дёрнулся, как будто он проглотил что-то острое. — Ты… — выдохнул он, и голос его был хриплым, как будто он потерял его на секунду. — Ты очень похожа. Элизабет вышла из ванной. Она подошла к нему медленно, и её шаги были бесшумными на толстом ковре, который заглушал все звуки. Бархат её платья — тёмно-зелёного, который она выбрала специально для вечера — шелестел при каждом движении, и она чувствовала его текстуру на своей коже. Она протянула руку и коснулась его плеча, чувствуя, как он дрожит под её пальцами. Его мышцы были напряжены, как струны, и она чувствовала, как под её рукой бьётся его сердце. — Я тоже так думаю, — сказала она, и голос её был мягким, как шёлк. — Но это я. Я здесь. Я с тобой. Она взяла его лицо в ладони — её пальцы легли на его скулы, на его щёки — и приподняла его голову, заставляя смотреть в её глаза. Она смотрела в его тёмные, влажные глаза и видела в них отражение своего нового лица. Она видела, как он смотрит на неё — на чужое лицо, но на свои глаза. Она чмокнула его в губы — быстро, легко, но так, чтобы он почувствовал её тепло. Её губы прижались к его губам, и она ощутила их сухость, их горячность. Она хотела, чтобы он понял — это она. Это его Элизабет. Он медленно выдохнул, и его плечи опустились. Весь воздух вышел из него, как будто он держал его в себе целую вечность. Он обхватил её за талию — крепко, почти отчаянно — и притянул к себе, уткнувшись носом в её волосы. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его руки на своей спине. — Ты готов? — спросила она, и голос её стал серьёзным, с той ноткой стали, которая появлялась у неё в самые важные моменты. Джек выпрямился. Он посмотрел на неё, и в его глазах зажглась та самая сталь, которая делала его главой клана. Он взял её за плечи и сжал их — крепко, уверенно, так, чтобы она почувствовала его силу. — Да, — сказал он, и голос его был твёрдым, без колебаний. — Да, я готов. Он сделал паузу. Его глаза стали серьёзными, почти мрачными. Он наклонился к её уху и прошептал так тихо, что она едва услышала: — Да прибудут с нами сегодня силы мёртвых. Элизабет вздрогнула. Эти слова были как заклинание, как призыв — к теням, к прошлому, к тем, кого уже нет. Она почувствовала, как холодок пробежал по её спине, как волосы на руках встали дыбом. Она чувствовала, как воздух вокруг них стал плотнее, как будто кто-то невидимый прошёл мимо. Но она не отступила. Она подошла к нему, схватила его за пиджак — крепко, почти грубо — и притянула к себе. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была та самая решимость, которая делала её той, кем она стала. Она чувствовала под пальцами его пиджак — дорогую ткань, которая была гладкой и прохладной. — Вечер будет сложным, — сказала она тихо, но твёрдо. — Но мы справимся. Мы вместе. Джек посмотрел на неё, и на его губах появилась кривая улыбка — та самая, которая появлялась у него в самые опасные моменты, когда он смотрел в лицо смерти и смеялся. Он поцеловал её в лоб — медленно, нежно — и она почувствовала, как его губы касаются её кожи, оставляя тёплый след. Она закрыла глаза на мгновение, впитывая это чувство. А потом он взял её за руку и повёл к выходу. Его пальцы переплелись с её пальцами, и она чувствовала его тепло, его силу, его уверенность. Они шли по коридору, и их шаги звучали в унисон. Элизабет чувствовала его пальцы, переплетённые с её пальцами, и знала — что бы ни случилось сегодня, они встретят это вместе.