Откровения

— Мы опять отвлеклись от игры, коллега. Радио просто — не про-ща-ет!       Он крутанул барабаны — оба, одновременно, как заправский фокусник. Потом направил дула себе в ноги. В обе сразу. Не глядя. Щёлк. Щёлк.       Два сухих, почти музыкальных звука упали в тишину. Ни крови. Ни крика. Только пустой барабан и пороховая гарь, которой не случилось.       Немая сцена. Класс, понятное дело, в шоке — уже не понимает, как на всё это реагировать. Девочки на полу даже не очнулись. Учительница замерла с открытым ртом. А вот злодей-британец… Его лицо надо было видеть. Радио из Могилы смог насчитать минимум десяток эмоций и три микроинсульта. — Ты… ты из двух стволов? В себя? В НОГИ? — голос Лёвы сел до хрипоты. — Ты вообще… ты… а если бы… — Если бы — не щёлкнуло бы, — перебил мальчик. Голос его снова наполнился помехами, стал чужим, эфирным. — Но щёлкнуло. Дважды. Значит, частота на моей стороне. Вы, коллега, бледны. Вам плохо?       Лёва действительно побледнел. Не от страха — от уважения, перемешанного с чем-то, что очень похоже на испуг. — Ты псих, — выдохнул он. — Настоящий. Не я, нет — я просто весёлый. А ты… ты Радио. Радио из Могилы. Потому что только мёртвые так не боятся. — Сумасшествие — понятие растяжимое, коллега. — Револьверы были положены на стол. — Не существует как такового «нормального человека». — Пауза. — Шок-контент! Откровение под но-о-омером два! Ваш верный ведущий никогда не был не «странным»! ВСЕГДА, АБСОЛЮТНО ВСЕГДА! ВСЕ И ВСЯ СЧИТАЛИ ЕГО… — тут голос споткнулся, захрипел, будто динамик выплёвывал слово, которое не готов был произнести. Мальчик сжал челюсть, проглотил букву, и вместо мата из динамика вырвался треск: — …ошибка эфира… Странным! По его лицу скатилась капля пота. Он не вытер. — Ни разу. Ни слова. Ни одного. — Он уже говорил не дикторским, а своим — срывающимся, но чистым голосом. — В эфире не матерятся. Это правило. Даже когда хочется. Даже когда правда. Потому что мат — это слабость. А радио не имеет права на слабость.       Лёва смотрел на него, раскрыв рот. Сигарета догорела до фильтра. — Ты… ты даже матом не ругаешься? — переспросил он. — В такой ситуации? — Приём, — глухо ответил Радио. — Повторяю: мат не для эфира. У нас шок-контент, а не базарная перебранка. Учитесь, коллега. Мат — слабость! Мат имеет силу только когда его используют очень редко!       Лёва медленно кивнул, затушил сигарету о подошву. — Учусь. Я, блядь, реально учусь. Радио из Могилы. Без мата. — Он усмехнулся. — Это сильно. Подросток и не матерится. Ладно. Эфир твой, диктор. Продолжай.       Мальчик поднял голову, выдохнул помехи, и в голосе снова зазвучала частота — уставшая, но живая: — Продолжай… продолжает… продолжает? — он осекся, потёр лицо рукавом, как ребёнок. — Продолжаем игру! ВАШ ХОД! Ведущему требуется стакан воды… лучше чая с лимоном. Тело плохо реагирует на продолжительную речь! Девять лет молчания дают о себе знать!       Лёва замер. Сигарета уже тлела в пальцах, но он даже не затушил — просто держал, как лишнюю деталь. — Девять лет? — переспросил он тихо. — Ты… девять лет молчал? Вообще? В школе? Дома? — Приём, — ответил Радио. Голос его сел, но всё ещё держал частоту. — Дома — да. Школа — эфир. В эфире — помехи. Слова не держались. Только белый шум.       Он сглотнул, потёр горло — там, где его «динамик», где «треск», где боль, которую он не показывал. — Но сегодня, коллега, — он снова включил диктора, но с надрывом, — сегодня частота пробила. Благодаря вам. И игре. Спасибо, Лёва. Теперь я снова…       Он не договорил. Закашлялся — глухо, сухо, как старый мотор.       Лёва бросил сигарету на пол (учительница даже не ахнула), встал, подошёл к учительскому столу, взял кружку — грязную, с остатками кофе. Налил из электрочайника воды (вода была уже комнатной), сунул туда дольку лимона из чьего-то обеда. — На, — протянул он мальчику. — Пей. Голосу нужно.       Мальчик взял кружку. Руки дрожали. Он сделал глоток, потом ещё. Закрыл глаза. Помехи стали тише. — Мини-откровение: Ведущий ненавидит кофе. — Пауза. — Продолжаем эфир, — сказал он немного чище. — Ваш ход, коллега. Игра ещё не кончена. У нас остались…       Он посмотрел на револьверы. Лёва перехватил взгляд.

            Ёб твою мать! Лев! Где тебя черти носят?!

      Голос из коридора — грубый, нетерпеливый, с хрипотцой. За ним — шаги. Топот. Ещё голоса. Двое, нет — трое.

      Лёва вздрогнул, но не встал. Только повернул голову к двери, прислушался. Потом посмотрел на мальчика. Усмехнулся — криво, но без паники. — Коллеги, — сказал он негромко. — Мои «великолепные друзья». Похоже, у них закончилось терпение.       Он не двинулся с места. Сидел, сложив руки на груди.       Мальчик — Радио Из Могилы — не дёрнулся. Только взял кружку, сделал ещё глоток чая с лимоном. Поставил. — Невежливо, — произнёс он дикторским тоном, но без прежнего треска — устало, спокойно. — Врываться в эфир без предупреждения. Ваши коллеги не знают правил, Лёва.       Лёва хмыкнул. — У них свои правила. Я тут главный, но они… они нетерпеливые. Сейчас войдут.       Шаги приближались. Голоса уже у самой двери: — Он здесь. Точно. — Левка, выходи, хватит детей пугать! — У нас время, твою мать.       Лёва крикнул, не оборачиваясь: — Заходите! Только осторожно — тут эфир!       Дверь распахнулась. На пороге — трое. Коренастые, в таких же дешёвых куртках. У одного — автомат, у другого — обрез. Третий, лысый, с перстнем на пальце, без оружия — видимо, главный среди них. — Лёва, ты охренел? — сказал лысый, окидывая взглядом застывший класс. — Мы там стоим, ждём. А он… с пацанами играется. — С одним, — поправил Лёва. — Игра не кончена. Лысый шагнул к столу, схватил один из револьверов — тот, из которого мальчик только что стрелял себе в ногу. — Да пошло оно, — буркнул он. — Сейчас быстро закончим. Он направил дуло к своей ноге и нажал на спусковой крючок. БАХ.       Грохот выстрела разорвал воздух. Лысый заорал — не от боли, от неожиданности: пуля прошла через бедро, застряла в полу. Кровь хлынула мгновенно, заливая штанину, капая на доски.       Класс взвизгнул. Девочки закричали в голос. Учительница рухнула на колени. Лысый выронил револьвер, схватился за ногу, повалился на парту. — СУ-У-У-КА! — заорал он. — ТЫ ЗАРЯДИЛ?! ЛЁВА, ТЫ…       Лёва не двинулся с места. Только смотрел на брызги крови на полу, потом перевёл взгляд на мальчика. Радио сидел неподвижно. Глаза его — зелёные, с болотным ядром — не моргали. — Первый выстрел за сегодня, — произнёс он голосом диктора, но без обычной театральности. Просто констатация факта. — Коллега, вы нарушили порядок. Сначала — нога ведущего, потом — ваша. Теперь ваша нога прострелена. А ведущий всё ещё цел. Он замолчал. Помехи в горле зашипели, зашуршали. Лёва медленно встал, обошёл стол, подошёл к лысому. Посмотрел на рану. — Дурак, — сказал он спокойно. — Я же сказал: тут эфир. В эфире свои правила. Он повернулся к оставшимся двоим — тем, что с автоматом и обрезом. Мальчик впервые встал со стула, нагнулся и поднял пустую гильзу, засунув её себе в карман пиджака. Он не обратил внимание на два дула, что были направлены в него. — Трофей. — Уважаемый коллега! — голос его снова наполнился треском, помехами, но теперь в нём звучал азарт — тёмный, давно забытый. — Как насчёт перезарядить оба ствола? Сделать из одного патрона — два! В каждом! ДВА ИЗ ШЕСТИ! КОМУ ПОВЕЗЁТ?! Лёва замер. Сигарета догорела до фильтра. Он затушил её о подошву, поднял глаза. — В каждом? То есть… у нас сейчас один револьвер пустой, в другом один патрон. Ты хочешь добавить ещё три? — Два, — поправил Радио. — В пустой — два. Второй — один. Чтобы стало два и два. Поровну, коллега. Честно. Он подвинул к Лёве оба револьвера. — Ваш арсенал, ваши патроны. Я свою пулю уже отстрелял — в кармане гильза. Теперь ваша очередь вкладываться в игру.       Лёва усмехнулся криво, но полез в карманы. Достал три патрона — два блестящих, один тёмный, старый. Положил на стол. — Три. Плюс один твой — тот, что остался во втором стволе. Итого четыре. Два на два. — Он развёл руками. — Ты уверен, Радио? Это уже не игра — это война на поражение. Две пули в каждом барабане. Шанс выстрела — один к трём. А после каждого щелчка — вероятность растёт. — Радио не боится вероятности, — ответил мальчик. — Частота любит смелых. Давайте, коллега. Заряжайте.       Лёва взял револьверы, вытряхнул барабаны. В первый (тот, из которого стрелял лысый) — вложил два патрона. Во второй (где уже был один) — добавил ещё один, получилось два. Крутанул оба барабана так, что они зажужжали, как старые моторы. — Готово. — Он положил револьверы на середину стола. — Теперь у каждого из нас есть выбор: какой ствол брать. И куда стрелять. Вступление пропустим — сразу кульминация. Твой ход, Радио.       Мальчик медленно протянул руку, взял первый револьвер — тот, где патроны были заложены Лёвой с нуля. Взвесил на ладони. — Я выбираю этот, — сказал он. — Тот, который был пустым. Потому что у него нет истории. Только будущее. — Он поднял ствол. — Куда? В себя или в вас? — В себя, — тихо сказал Лёва. — Стреляй в себя. В руку. Чтобы не насмерть, если бахнет. Мальчик кивнул, приставил дуло к левому предплечью. — Три щелчка, коллега, — произнёс он. — Потом вы. Потом я снова. Пока не кончатся патроны. Идёт? Лёва кивнул. — Идёт. Радио нажал на курок. Щёлк. Пусто. — Один, — сказал Лёва. Щёлк. Пусто. — Два. Щёлк. Пусто. — Три. — Лёва выдохнул. — Твоя взяла. Теперь я. Он взял второй револьвер, крутанул барабан на всякий случай, приставил к своей правой руке.