Откровения

      Он взял второй револьвер, крутанул барабан на всякий случай, приставил к своей правой руке. Щёлк. — Лев, скажи мне, ты совсем в край… — начал было один из тех, с автоматом, но Лёва зажал ему рот ладонью. Этой же ладонью, второй он ведь… ствол держал. — Тише, тише. В эфире нельзя использовать нецензурную лексику, — Лёва бросил короткий смешок в свободную руку. — Так! Ты! — он обратился ко второму мужчине, наконец убирая руку от лица первого. — Сбегай кабанчиком, Кабан, за кастрюлей с чаем, лимоном, двумя стаканами… и принеси пожрать. Лучше хлеб с маслом. — Пауза. — Чё встал? Пи… — он поймал взгляд Радио и поправился: — …Пошёл! — А с каких это, блядских пор, ты тут командуешь?! — взвился тот, кого назвали Кабаном, не двигаясь с места. — А, Лев? Ты должен был занять кабинет 309, сука, а не 308! Что, если бы полицаи туда залезли? Что тогда? Нам всем п… — он не договорил.       От мальчика послышался одиночный треск — как от старого радиоприёмника или телевизора, который решил устроить микроинфаркт своему владельцу в три ночи. На самом деле Радио просто хрустнул пальцем. — Ты думаешь, они залезут в здание, где как минимум пятнадцать захваченных кабинетов… в которых более сотни детей?! — Лёва повысил голос. — Пошёл за чаем! К чёрту всю эту операцию, знаешь ли, если я не получу от неё удовольствия! Здесь самая интересная игра в моей жизни. — Кем ты себя с… — начал Кабан, но теперь уже получил взгляд от Радио. Не только взгляд — дуло в лицо. — Ты что, пид…       Дуло взмыло чуть выше макушки. Мальчик нажал на курок. Бах. — Напомню, дорогие слушатели! — голос Радио снова наполнился треском, став эфирным. — Отныне здесь два патрона, и, увы для вас… — он сделал паузу, взгляд помрачнел, глаза стали стеклянными. — Они… идут… подряд.       Лёва усмехнулся, глядя на Кабана. — Видишь? О чём я говорил! Этот пацан — самородок! Пшёл за чаем и чтоб я тебя не видел. Скажи… этому… как его… тьфу, «Серому», чтоб зашёл в «мой» кабинет. Я останусь здесь. К тому же тут обзор из окон получше.       Побледневший Кабан выскочил из кабинета. — Так, пацан, умеешь перезаряжать? — Лёва кинул патрон в сторону Радио. — Дерзай. Патрон-то всё жалко. И как ты только понял, что будет именно боевой? — он хохотнул. — Ха, не отвечай. Станет скучно.       Мальчик поймал патрон на лету, не глядя. Пальцы сжались на тёплом металле. — И не планировалось, дорогой коллега! — заговорил он голосом диктора, с лёгкими помехами. — Магия эфира не требует придания огласке. Это материал из категории Открове-е-е-ений!       Он вставил патрон в барабан, рядом с уже имеющимся. Крутанул. Поставил револьвер на середину стола. — Два подряд, коллега. Теперь уже точно. Ничья не получится. Но следующая передача… — он замолчал, глядя прямо в глаза Лёве.       Лёва медленно кивнул, достал новую сигарету, но не зажёг — только зажал в зубах.       Дверь распахнулась, в комнату зашёл Кабан с кастрюлей и парой бутербродов на крышке. — Тебе повезло, с… — взгляд Радио — Лёва, Начальник всегда на твоей чертовой стороне, держи свою баланду, к сожалению мышьяка не нашёл. — Он плюнул на пол и вышел из кабинета, провожаемый взглядом игроков. — И-и-и… рекламная пауза окончена, уважаемые слушатели! — голос Радио зашуршал, заискрил, возвращаясь в строй. — Второстепенный состав покинул студию. Аплодисменты не обязательны. Мы продолжаем прямой эфир. Частота чиста.       Лёва хмыкнул, проводив дверь взглядом. — Ну вот. Ни одной лишней души. Только ты, я и два патрона. — Это просто превосходно, коллега! — Радио уже обхватил горячий от воды гранёный стакан рукой. — Но извольте, я отопью данный отвар!       Радио закрыл глаза, обхватил стакан двумя руками и томно вдохнул аромат крепкого чая. — Не знаю как для вас, коллега, но я питаю слабость к чаю, особенно школьному или тому что в поездах, не знаю, что они туда подсыпают, но я готов выпить пять литров залпом, и мне все равно на водную дезинтоксикацию или же на воздух. Чай есть чай.       Впервые он проговорил спокойным голосом — настолько длинную фразу.       Лёва, уже усевшийся обратно на свой стул, молча смотрел на мальчика. Потом взял второй стакан, налил себе из кастрюли, отхлебнул. — Школьный чай, значит, — протянул он задумчиво. — А я, знаешь, всегда ненавидел школьный чай. В моё время он был цвета мочи и такой же на вкус. Но этот… ничего. Лимон спасает.       Он сделал ещё глоток, поморщился — не от вкуса, от какой-то мысли. — Рекламная пауза затянулась, коллега, — напомнил Радио, и голос его снова пошёл помехами, возвращаясь в эфирный регистр. — Но Радио не в претензии. Даже ведущему нужно пить.       Лёва усмехнулся, поставил стакан на стол и пододвинул к себе револьвер. — Порядок помню. Ноги — руки — голова. Твой ход, Радио.       Мальчик допил чай, поставил пустой стакан рядом с кастрюлей. Взял свой револьвер. — Внимание, слушатели. Прямой эфир продолжается. Игра возвращается в студию.       Он крутанул барабан. Приставил к ноге. Нажал. Щёлк. — Пусто, — выдохнул Лёва. — Теперь я.       Он взял свой ствол, прокрутил барабан, поднёс к руке. — За удачу. Щёлк. Пусто. — Удача затягивается, пора бы уже вставить палки в колеса! — Радио поднес дуло пистолета к стопе и нажал на спусковой крючок. — И Видит Господь, это сделано ради честной игры, а не во имя мазохизма! Бах.       Пуля пробила стопу. Мальчик вздрогнул, но не закричал. Только часто задышал.       Лёва вздрогнул сильше него. — Какого… — он не договорил. — Ведущий не мажется. Правила честны ко всем.       Лёва застыл с револьвером в руке. Смотрел на парня. — Ты хоть понял, что ты сделал? — спросил он тихо. — Ты… ты прострелил себе ногу. По своей воле. — Ведущий не мажется. Правила честны ко всем. — повторил Радио. Голос его звенел от напряжения, но он держался. Кровь пропитывала штанину, капала на пол. — Ваш ход, коллега. Не заставляйте ждать аудиторию.       Лёва провёл ладонью по лицу. Потом взял свой револьвер, прокрутил барабан, приставил к ноге. — Если ты думаешь, что я не смогу ответить тем же, — сказал он глухо, — то ты меня плохо знаешь.       Он нажал на курок. Щёлк. Пусто.       Лёва выдохнул и откинулся на стул. — Пусто. Ну что, Радио? Твой ход опять. — Ранение ведущего не отменяет эфир. — Радио взял револьвер. Рука дрожала, но голос держал частоту. — Итак, господа слушатели, новый раунд. Барабан крутится. Ставки сделаны.       Он приставил дуло ко второй ноге и нажал на спусковой крючок. Щёлк. — Пусто, — прошептал мальчик.       Лёва смотрел на него не моргая. — Ты сейчас истечёшь кровью, — сказал он. — Я в эфире. В эфире нет смерти. Только частота.       Лёва взял свой револьвер, покрутил в руке. — Тогда давай дальше. Ход за мной.       Он приставил дуло к своей ноге и нажал на спуск. Щёлк. Пусто.       — Упрямство, коллега, — прошелестел Радио, и в голосе его снова зашуршали помехи, словно он настраивал древний приёмник в глубине своей груди. — Это всего лишь плохая привычка.       Он перевел дух, и в наступившей паузе слышно было только, как кровь капает с подошвы на пол. Ритмично. Почти как метроном. — И уж поверь, я не собираюсь умирать от какой-то там кровопотери.       Лёва не перебивал. Он сидел, положив револьвер на колено, и смотрел, как мальчик собирает себя по кускам — сначала пальцы, сжимающие стакан с чаем, потом выпрямляется спина, потом поднимаются глаза. Те самые зелёные, с болотным ядром, в которых сейчас, в жёлтом декабрьском свете, плясало что-то совсем не бесовское. Что-то древнее. — Во имя Господа и Отца Всевышнего! — провозгласил Радио, и голос его на секунду стал чистым, почти колокольным, чтобы тут же сорваться в помехи. — Ох, ведущий оказался слишком набожным! Откровение…       Класс замер. Даже те, кто лежал в обмороке, кажется, перестали дышать. Учительница подняла голову — мокрую, жалкую, но в глазах её читалось не осуждение, а растерянность, словно она впервые за три года увидела этого ученика и не могла понять, как он вообще сюда попал. Слишком серый. Слишком тихий. Он никогда не нарушал порядка, никогда не просил внимания — и она никогда не давала его. Не из жестокости. Просто он был прозрачным. — У ведущего, нет, у Самого Господа есть долг перед Ведущим!       Сквозь немытые окна, сквозь декабрьскую серость, сквозь пыль, осевшую на стеклах за много лет, внезапно хлынул свет. Густой, жёлтый, как топлёное масло. Локдаун начался в десять утра, а теперь часы над доской показывали половину первого — солнце успело подняться и заглянуть именно в этот кабинет, именно в эту секунду. Луч упёрся в Радио, обволакивая его плечи, голову, руки, сжимающие стакан. Тени на полу стали резкими, как на иконе.       Лёва прищурился. Он многое видел за свои двадцать пять: перестрелки, подставы, ментовские штурмы. Но чтобы свет сам выбирал, кого освещать, — такого он ещё не встречал. — Ведь Ведущий! Чуть не умер в доме Божьем! — Радио подался вперёд, и шрам на переносице — тонкий, вертикальный, почти незаметный — вдруг проступил отчётливо, будто нарисованный. — Ведь ведущего…       Драматическая пауза. Он поднял стакан обеими руками, сделал глоток, и кадык дёрнулся. Помехи стихли. И тогда — не дикторским, не эфирным, а человеческим, срывающимся голосом, который копился в молчании десятилетие: — Меня скинули с церковной колокольни. Мои же друзья. Ещё там, в посёлке.       Тишина ударила в уши, как после взрыва. Лёва почувствовал, как у него пересохло во рту. Он смотрел на парня и впервые не видел перед собой ни спектакля, ни сумасшествия. Он видел того, кто упал с сорокаметровой высоты и почему-то остался жив. Того, кто после падения перестал говорить обычным голосом и навсегда настроился на другую частоту.       А ещё он видел мальчика, который в семь лет переехал из посёлка в город, сменил маленькую школу, где все знали друг друга, на огромную бетонную коробку, где его просто не заметили. Три года — седьмой, восьмой, девятый класс — он сидел за второй партой у окна, отвечал шёпотом, и никто не вслушивался, не переспрашивал. Учительница ставила тройки на автомате и шла дальше. Класс не травил — для травли нужно хоть какое-то внимание. Его просто не существовало. Он был белым шумом.       И только сейчас, когда Радио чуть повернул голову к свету, Лёва заметил шрам на переносице — вертикальный, точный, будто кто-то провёл осколком стекла или скальпелем. Шрам, похожий на третий глаз. В солнечном луче он на мгновение вспыхнул белым — как антенна, поймавшая сигнал с неба.       Лёва медленно, очень медленно положил свой револьвер на стол дулом к стене. Руки слушались плохо. Он хотел что-то сказать — но горло перехватило. Он, Лёва, который пять минут назад орал на весь класс, который командовал бандой отморозков, который считал себя хозяином любой игры, — сейчас сидел и молчал, глядя на мальчика, прострелившего себе ногу, и не мог вымолвить ни слова. — В посёлке, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли, — тебя друзья… с колокольни? А потом ты сюда переехал? И три года как призрак?       Радио не ответил. Только кивнул — один раз, коротко. Потом медленно провёл пальцем по шраму, будто поправлял невидимую антенну. — Господь поймал, — сказал он, и в голосе снова зашуршало, но теперь мягко, как шёпот сухого листа. — Сказал: «Ещё не время». И вот я здесь. В прямом эфире. После переезда — тишина. Три года пустоты, а сегодня — вы меня услышали. Впервые.       Лёва поднял взгляд. Класс за спиной Радио расплывался в солнечном мареве. Учительница закрыла лицо руками, плечи её тряслись — теперь она плакала, возможно, не только от страха. Парни с задних парт смотрели на Радио с тем особым выражением, какое бывает, когда ты вдруг осознаёшь: человек, мимо которого ты ходил три года, носил в себе такую глубину, что твоя собственная жизнь кажется картонной декорацией.       Лёва вспомнил свои же слова: «Вы только посмотрите! Ваш объект травли спасает ваши шкуры!» Тогда это была издёвка, брошенная в толпу. Сейчас он понял, что попал пальцем в небо — не было травли, было забвение, что куда страшнее. И никто из этих двадцати «клоунов» ни разу не спросил, как его зовут. Не было нужды. Он был просто шумом. Нет он не был даже шумом.       Лёва провёл ладонью по лицу, стирая испарину. Пальцы дрожали — первый раз за всё время. Он потянулся за сигаретой, но не зажёг, только помял в зубах. — А я-то думал, что это я тебя нашёл, — пробормотал он, глядя в сторону. — А это ты меня, выходит, вёл. Сквозь помехи.       Радио слабо улыбнулся — впервые за всё время уголки его губ дрогнули, хотя глаза оставались стеклянными, эфирными. — Радио не ведёт, коллега. Оно принимает. И сегодня вы — мой слушатель. Самый верный.       Солнечный луч сместился ещё немного, и шрам на переносице погас, снова став почти невидимым. Но Лёва уже знал, что он там. Знал — и верил. Так, как не верил ни во что уже много лет.       Он пододвинул к себе кружку, налил ещё чая — на этот раз в стакан Радио — и подвинул через стол. — Пей, Радио. И держи частоту.       Мальчик взял стакан обеими руками. Кровь с пальцев оставила след на гранях, но он не заметил. Поднёс к губам, сделал глоток, и помехи в его дыхании стали тише. — Частота не прервётся, — тихо пообещал он. — Пока ведущий жив, эфир продолжается. А ведущий… жив.