Откровения

Ночь накрыла школу глухо, как колпаком. За окнами — ни огня, ни фар, ни луны. Только снег, бесконечный декабрьский снег, который заметал следы машин во дворе и трупы на баррикадах. Часы над доской в триста восьмом показывали двадцать два ноль-ноль. В классе было тихо — так тихо, что слышно, как у Славы скрипит ручка. Бумага кончилась окончательно, и он писал на полях старых учебников, на обрывках плакатов, на собственных манжетах. Кэп сидел на учительском столе, свесив ноги. Рядом стояли три пустые кружки из-под чая и огрызок лимона, потемневший по краям. Он не спал вторые сутки, и усы его обвисли, как у старого кота, которого забыли покормить. Глаза — красные, воспалённые — смотрели в одну точку. Он ждал. Лёва стоял у окна, опираясь на трость. Колено ныло, плечо горело, ладонь саднила. Он смотрел в темноту и видел только своё отражение — бледное, заросшее щетиной, с чёрными кругами под глазами. Рядом с его отражением возникло второе. — Пора, — сказал Второй. Лёва обернулся. Пацан стоял прямо, хоть обе ноги и были прострелены, хоть ладони и кровоточили сквозь бинты. Лицо — ровное, непроницаемое. Но глаза… в глазах метались помехи. Все шестеро рвались наружу. — Пора — что? — спросил Кэп, не поднимая головы. — Последняя игра. — Второй выложил на стол два револьвера. — Мы не доиграли. В барабанах по одному патрону. Один выстрел на каждого. Цена — свобода целого крыла. И смерть одного из нас. Класс проснулся. Не вскрикнули, не зашептались — просто открыли глаза и смотрели. Учительница прижала ладонь ко рту. Лохматый старшеклассник замер с недогрызенным ногтем. Слава отложил учебник. — Ты хочешь, чтобы я… — начал Лёва. — Я хочу, чтобы мы закончили. Ты и я. Коридор. Стоя. Кэп сполз со стола. Лицо его посерело, но он ничего не сказал — только кивнул. За эти сутки он научился не перечить. Они вышли в коридор. Жёлтый свет ламп гудел, как натянутая струна. Тело Миши всё ещё лежало у стены, укрытое куртками, с монетами на глазах. Второй остановился ровно посередине между телом и дверью в класс. Развернулся. Протянул Лёве один из револьверов. — Порядок прежний. Ноги — руки — голова. Только теперь не за столом. Стоя. При всех. Лёва взял оружие. Рукоять была тёплой — Второй держал её в простреленной ладони, и кровь ещё не остыла. — Ты первый, — сказал Лёва. — Ты начал. Тебе и заканчивать. Второй кивнул. Вскинул револьвер к своему бедру — туда, где ещё не было дыры. Нажал. Щёлк. Пусто. — Твой ход. Лёва приставил дуло к левому плечу — тому самому, которое ещё не прострелили. Нажал. Щёлк. Пусто. Они стояли друг напротив друга — двое с дырами в ладонях, двое с простреленными ногами, двое, которым осталось по одному патрону, — и в коридоре было тихо. Кэп стоял в дверях, скрестив руки. Слава выглядывал из-за его плеча, прижимая к груди учебник с исписанными полями. Ученики смотрели из темноты класса широко открытыми глазами. Второй поднял револьвер. И тут его лицо дрогнуло — знакомо, но иначе. Не переключение, а трещина. Рот растянулся в дикторской полуулыбке. — Ве-е-едущий выходит в эфир! Последний выпуск программы «Сдохни или умри»! И сегодня, дорогие слушатели, я расскажу то, что обещал, и то, что никогда не обещал! Он приставил дуло к своей ноге. Нажал. Щёлк. Пусто. — Откровение номер один: Ведущий потерял всех друзей довольно рано. Он отошёл от концепции «друзья» и перешёл к более приемлемой, не боящейся предательства, — к «знакомым». Вы слышали это. Но вы не слышали, почему. Потому что друзья — это те, кто сначала поджигает твой дом, а потом скидывает с колокольни. Щелчок. Хруст. Лицо изменилось — стало жёстче, злее. Ник. — Откровение номер два, — произнёс он глухо, и в голосе его не было ни цинизма, ни усталости, только ярость. — Ведущий никогда не был нормальным. Все считали его странным. Девять лет молчания. Но никто не знал причину. Причина — не падение. Причина — осознание собственных сил. Голос, который может довести до нервоза двумя предложениями. До двух недель больничных. Он понял это рано. И замолчал. Не из страха. Из милосердия. Он приставил револьвер к левой руке. Нажал. Щёлк. Пусто. Передвинул дуло к правой. Нажал. Щёлк. Пусто. — Твой ход, Лёва. Лёва выдохнул, приставил дуло к правой ноге — выше колена. Нажал. Щёлк. Пусто. И снова лицо Второго дрогнуло. На этот раз в нём проступила плавная, кокетливая грация. Метта. — Откровение номер три, — проворковал он, и в голосе его не было обычной игривости — только холод. — Первый и его друзья любили огонь. Они подожгли чей-то гараж. Просто так. Из интереса. Первый стоял и смотрел, как горит чужое имущество, и чувствовал… ничего. Это было начало. Потом огонь пришёл за ним. Он приставил дуло к левой стопе — туда, где уже была дыра, выше на сантиметр. Нажал. Щёлк. Пусто. Передвинул к правой — щёлк. Пусто. Лёва поднял револьвер. Рука дрожала. Он приставил дуло к животу — туда, где ещё не было раны. Нажал. Щёлк. Пусто. И снова переключение. Лицо смягчилось, стало тихим, почти детским. БогОм. — Откровение номер четыре, — прошелестел он. — Первый любил заброшенные здания. Пубертатные подростки их тоже любили. Он застал четыре оргии. Десять-девятнадцать лет. Чуть не затащили в пятую. Успел убежать. Он никогда никому не рассказывал. Даже нам. Я узнал только сейчас. Он приставил дуло к левой ладони — к той, что уже была прострелена. Нажал. Щёлк. Пусто. Приставил к правой — щёлк. Пусто. — Твой ход, Лёва. Не затягивай. Лёва приставил дуло к груди — к сердцу. Нажал. Щёлк. Пусто. И снова лицо Второго поплыло. Глаза стали стеклянными, знакомыми. Спамми. — Откровение номер пять: чуть не умер в доме Божьем! Скинули с церковной колокольни! Свои же друзья! Ещё там, в посёлке! Вы слышали это. Но вы не слышали, что было до. Они заставили его лезть наверх. Сказали: докажи, что веришь нам. Докажи, что не боишься. Он не боялся. Он верил. А когда летел — думал только: «За что?» Он приставил дуло к правой стопе. Нажал. Щёлк. Пусто. К левой — щёлк. Пусто. К правой ладони — щёлк. Пусто. К левой — щёлк. Пусто. Четыре щелчка подряд. Четыре раза пусто. Кэп, стоявший в дверях, перекрестился. Слава выронил ручку — она покатилась по полу и замерла у ноги Лёвы. — Твой ход. Ещё раз. Лёва приставил дуло к виску. Нажал. Щёлк. Пусто. И лицо Второго изменилось снова. На этот раз в нём не было ни ярости, ни кокетства, ни тишины. Только ровность. — Откровение номер шесть, — сказал он своим голосом, без помех. — Последний друг. Тот, что не предал. Они жарили шашлыки с Первым на праздники. Он прыснул зажигательной смесью в мангал. В прямое пламя. Хотел разжечь сильнее. Бутылка взорвалась у него в руках. Ожоги. Он выжил. Но Первый видел это. Видел, как горит человек, который хотел просто помочь. Он приставил дуло к правой ноге — туда, где ещё не было дыры. Нажал. Щёлк. Пусто. — Откровение номер семь, — продолжил он, передвигая дуло к левой ноге. — Я не запланирован. Рождение в октябре. Значит — зачатие в январе. Значит — в новогоднем гудеже. Я не знаю, счастливой жизни. Щёлк. Пусто. — Откровение номер восемь. Худшие из нас — это лучшие. Спамми сказал это. Но он не объяснил. А я объясню. Худшие — потому что мы ломали, жгли, манипулировали, боялись, убегали, прятались. Лучшие — потому что мы выжили. И продолжаем. Он опустил револьвер. Посмотрел на Лёву долгим, изучающим взглядом. — Твой ход. Последний. Лёва поднял револьвер. Рука больше не дрожала. Он посмотрел на Второго — на пацана с простреленными ногами, дырами в ладонях и шестью голосами в голове, который только что рассказал всё. И понял: он не хочет стрелять. Ни в него. Ни в себя. Но правила есть правила. Игра есть игра. Он приставил дуло к голове. К виску. Холодный металл обжёг кожу. Палец лёг на спусковой крючок. — Голова, — сказал он. — Последний в порядке. Ноги прошли. Руки прошли. Осталась голова. Второй смотрел на него. В глазах его больше не было помех — только что-то очень тихое, очень далёкое. — Да, — ответил он. — Голова. Лёва нажал. Бах. Выстрел разорвал тишину, как скальпель. Лёва рухнул на колени — пуля прошла навылет, но не через висок, через плечо, выше, чем он целился. Рука повисла плетью. Кровь хлынула на линолеум, смешиваясь с уже подсохшими лужами. Он ещё дышал. Он ещё был жив. Второй смотрел на него сверху вниз. И вдруг опустил револьвер. Не к виску — к полу. Нажал. Щёлк. Пусто. Его единственный патрон так и не выстрелил. И в этот момент что-то изменилось. Треск, щелчок, хруст — всё стихло. Лампы перестали гудеть. Снег за окнами перестал идти. Воздух в коридоре сгустился, стал плотным, как вода. Все мысли вылетели из головы. У Лёвы — впервые за двое суток — в голове стало пусто. Ни страха, ни боли, ни азарта. Только тишина. Такая глубокая, какой не бывает в мире живых. Абсолютный покой. Второй опустил револьвер на пол. Металл звякнул о линолеум — первый звук за вечность. Он выпрямился — и Лёва увидел, как что-то происходит с его лицом. Не переключение. Слияние. Все маски — Спамми, Ник, Метта, БогОм, сам Второй, даже Шестой — стянулись к центру, как осколки разбитого зеркала, и сложились в одно. Незнакомое. Спокойное. Это был Первый. Он стоял в жёлтом свете ламп — пацан с простреленными ногами и дырами в ладонях, — но лицо его было другим. Не ровным, не циничным, не гламурным, не молитвенным. Цельным. Он посмотрел на Лёву, и в его глазах не было ни помех, ни стекла. Только покой. — Прости, — сказал Первый. Голос его был не громким и не тихим, а просто… есть. — За всё. За игры. За кровь. За то, что ты сейчас здесь, на полу, а я — стою. Лёва попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Кровь продолжала течь — плечо пульсировало, рукав набухал красным. — Молчи, — сказал Первый. — Я выслушаю. Потом. Сначала — они. Он обернулся к классу. Ученики стояли в дверях — все, кто мог ходить. Учительница прижимала к себе девчонок. Лохматый старшеклассник смотрел на Первого так, будто видел впервые. Слава прижимал к груди учебник и беззвучно шевелил губами. Кэп стоял, скрестив руки, и глаза его были мокрыми. — Выходите, — сказал Первый. — Все. Крыло свободно. Игра окончена. Он не показывал своего тела — только простреленную руку, которую выставил вперёд, как шлагбаум. Кровь с ладони капала на пол, но он не замечал. — Закройте глаза, — сказал он. — Слишком много крови. Вы не должны это видеть. Идите на мой голос. Я выведу. И они пошли. Учительница зажмурилась первой и шагнула в коридор, ведя за собой девчонок. За ней — лохматый старшеклассник, за ним — остальные. Слава шёл последним, прижимая к груди учебник, и глаза его были закрыты, но губы всё ещё шевелились — он запоминал. Кэп замыкал. Первый вёл их по коридору — мимо тела Миши, мимо коробок с сухпаем, мимо мигающих ламп, — и голос его звучал ровно, как метроном. Он не оборачивался. Просто шёл и говорил: «Прямо. Теперь налево. Теперь ступени. Осторожно, баррикада, я подвину». У лестницы их уже ждали. Бойцы Кэпа подхватили поток детей и повели вниз, к выходу, к свежему снегу, к скорым, которые уже стояли во дворе. Кэп задержался на мгновение, положил руку на плечо Первому. — Ты выйдешь? — спросил он. — Позже, — ответил Первый. — Он ещё дышит. Я не оставлю. Кэп кивнул и ушёл вниз, в темноту. Первый вернулся в коридор. Опустился на колени рядом с Лёвой. Кровь на линолеуме растеклась широкой лужей. Лёва дышал часто, поверхностно, но глаза его были открыты. — Ты, — прохрипел он. — Я, — ответил Первый. — Говори. Я слушаю. И Лёва заговорил. Быстро, сбивчиво, пока хватало воздуха. Он рассказал о войне, на которой потерял друзей. О том, как пришёл в революцию, потому что больше некуда было идти. О том, как встретил Кэпа и подумал: этот не предаст. О том, как впервые увидел пацана, поднявшего руку, и почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Об отце, которого не знал. О матери, которая пила. О женщине, которую любил и которая ушла, потому что он всегда выбирал не тех. О страхе, который носил в себе годами и так и не выпустил. Первый слушал. Не перебивал. Только один раз, когда Лёва замолчал, переводя дыхание, он поднял свою простреленную руку и показал ладонь. — Видишь? Лёва посмотрел. Сквозь дыру в ладони виднелась лампа под потолком — жёлтая, гудящая. А вокруг лампы — нить. Тонкая, светящаяся, дрожащая. Она тянулась откуда-то из-за потолка и уходила куда-то вниз, к полу, к Лёве. — Это твоя нить, — сказал Первый. — Смотри. Лёва смотрел. Нить была неровной — где-то толще, где-то тоньше, где-то перекручена в узел. Она пульсировала. И пока он смотрел, она становилась всё тоньше и тоньше. — Ты хороший человек, Лёва, — сказал Первый. — Несмотря ни на что. Ты поднял руку не первым, но ты её не опустил. Это важно. Это единственное, что важно. Лёва хотел ответить, но голоса больше не было. Только дыхание. Только кровь. Только снег за окнами, который снова пошёл. Первый сидел рядом и смотрел на нить. И думал. Думал о том, как странно устроен мир: люди убивают друг друга, чтобы их услышали, а когда их слышат — уже поздно. Думал о Мише, который лежал в трёх метрах от него, с монетами на глазах. Думал о Сером, который так и не понял, за что его прострелили. Думал о Кэпе, который сейчас выводил детей к скорым и, наверное, плакал — впервые за много лет. Думал о Славе, который напишет обо всём этом и, может быть, станет настоящим писателем. Думал о себе — о том, кто был шестерыми, а теперь стал одним. Надолго ли? Он не знал. Нить становилась всё тоньше. Лёва закрыл глаза. Дыхание выровнялось, стало медленным, почти невидимым. Первый взял его за руку — за ту, что была цела, — и держал. Так они сидели в пустом коридоре, в жёлтом свете ламп, под бесконечный декабрьский снег. Где-то внизу хлопали двери. Кричали врачи. Гудели моторы. Но здесь, наверху, было тихо. Только два человека. Один умирал. Другой ждал. И когда нить истончилась до предела и лопнула с тихим звоном, который никто не услышал, Первый опустил голову и сказал в пустоту: — Приём. Но эфир молчал.

Четверг. 22:35. Ночь.

Лёва Революционер — статус: мёртв.