Откровения

Вечер пришёл незаметно. За окнами, заклеенными плакатами и сорванными со стен расписаниями, давно стемнело — декабрь, темнеет рано, а свет в классе не горел. Кэп распорядился: электричество только в коридорах, чтобы не отсвечивать окнами. Класс тонул в густом синем полумраке, и только узкая полоса жёлтого из дверного проёма ложилась на пол, на парты, на спящих вповалку учеников. Слава дописывал. Бумага кончилась, и он перешёл на поля старых тетрадей, найденных в учительском столе. Почерк у него был мелкий, убористый — такой, каким пишут только те, кто боится что-то забыть. Лёва продрал глаза. Шея затекла, колено ныло тупой, привычной болью. Он потёр лицо, глянул на часы над доской — половина шестого. Вечера. Не утра. День прошёл мимо, пока он спал. Сон был тяжёлый, без сновидений — такие сны бывают после большой кровопотери, когда тело не спит, а проваливается в ремонт. У двери, на том же месте, где сидел с ночи, обнаружился не Второй, а один из бойцов Кэпа — молодой, белобрысый, с автоматом на коленях. Увидел, что Лёва проснулся, дёрнулся. Парень явно скучал: на сгибе приклада мелом были выведены три буквы — нецензурные, но жизнеутверждающие. — Кэп сказал не будить. Я сменил его час назад. Ну, этого… пацана. — А он где? — В коридоре. У тела. Лёва поднялся, опираясь на трость. Колено прострелило болью, но уже привычной — почти родной. Он проковылял к двери, перешагнул через вытянутые ноги лохматого старшеклассника и вышел в коридор. Трость стучала глухо, в такт шагам, и этот стук разносился под потолком, как метроном. Свет здесь был — тусклый, жёлтый, от ламп под потолком, которые гудели, как старые трансформаторы. Гул этот въедался в голову, но к нему привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Тело парня лежало у стены на куске брезента, укрытое двумя куртками — одной его собственной, второй, кажется, Кэпа. Кровь на полу и на стене кто-то вытер. Остались только разводы — тёмные, почти чёрные в этом освещении, как старая акварель. А рядом с телом, скрестив ноги прямо на холодном линолеуме, сидел Второй. Спина прямая. Руки на коленях. В одной ладони дыра, в другой — в принципе тоже. Он смотрел на мертвеца и молчал. Смотрел долгим, неподвижным взглядом — так смотрят на огонь или на воду, когда думать больше не о чем. Лёва подошёл, стуча тростью, и остановился в паре шагов. Не знал, что сказать. За последние сутки он разучился подбирать слова для таких моментов. А может, никогда не умел. Он вообще был не из говорливых — больше из тех, кто делает, а потом жалеет. Второй не обернулся, но заговорил — ровно, без интонации, будто зачитывал с листа, которого не было: — Я слышал ругань. Оттуда, — он кивнул в сторону дальнего конца коридора. — Приглушённо. Серый орал. Кто-то отвечал. Потом выстрелы. Я не знаю, кто это. Что он говорил. Зачем пошёл на Серого. Дверь была закрыта. Стены толстые. Слова не долетали. — Я знаю, — сказал Лёва, опускаясь рядом. Колено взвыло, но он сел — так же, скрестив ноги, как Второй. Линолеум был ледяной. Холод пробрался сквозь штанину и пополз вверх, к бедру. — Его звали Миша. Студент. Молодой совсем. Прибился к нам месяца два назад. Всё хотел быть полезным, а Кэп его не пускал на серьёзное. Говорил: горячее сердце — это хорошо, но сначала думать научись. А он всё равно полез. Потому что Серого никто не мог урезонить, а он решил, что сможет. Студент с горящим сердцем — это я его так назвал. Когда ещё на собрании. Он тогда застеснялся, покраснел. Вся шея пошла пятнами. А теперь лежит. Второй слушал молча. Потом перевёл взгляд на мертвеца — на бледное лицо, на закрытые глаза, на куртки, укрывавшие грудь. Пальцы его левой руки едва заметно подрагивали — не от холода, от внутреннего напряжения. — Я не знал, — сказал он. — Ни имени. Ни что он студент. Ни что покраснел. Ни про пятна на шее. Я просто слышал ругань и выстрелы. А потом ты вышел в коридор и сказал Кэпу: труп. — Да, — подтвердил Лёва. — Я сказал. — Ты знал его. А я — нет. Но я сижу здесь. Потому что больше некому. Потому что тело не должно лежать одно. Даже если его никто не знал. Особенно — если никто. И тут Лёва увидел: по щекам пацана текли слёзы. Медленно, без всхлипов, без дрожи в голосе. Лицо оставалось ровным — то самое, непроницаемое, каменное лицо Второго. Только слёзы. Они собирались на подбородке и падали на пиджак, оставляя тёмные круги на ткани. — Ты плачешь, — сказал Лёва. — Я заметил. — Второй не поднял руки, чтобы вытереть. — Это не я. Это тело. Оно помнит, как плакать. Я — нет. Я не знал этого человека. Но тело знает, что кто-то умер. Тело всегда знает. Оно старше меня. Оно помнит всё, что я не помню. Он провёл пальцем по щеке, поймал каплю, посмотрел на неё — будто впервые видел воду. Потом заговорил снова, и в горле у него что-то зашуршало — тихо, не треск, а почти шёпот. Лёва уже различал эти оттенки: шёпот — не Спамми, что-то другое. — Ты сейчас кто? — спросил он осторожно. — Второй. — Пауза. — И не только. — Я тоже его не знал, — произнёс голос Ника, глухо, без обычного «блядь». — Но я слышал, как он дышал. Там, за дверью. До того как. А потом перестал. И стало тихо. Слишком тихо. Я таких пауз не люблю. Они замолчали. Коридор гудел лампами. Гул стал громче — или это в ушах шумело от усталости. Где-то вдалеке, за баррикадой из парт, кто-то ходил — шаги, приглушённые голоса. Кэп, наверное. Или Слава, который всё ещё искал бумагу. Или бойцы, что стояли на постах и передавали друг другу сигареты. Потом Второй заговорил снова — тише, мягче, почти молитвенным тоном. Этот голос Лёва тоже уже знал. — Господь принял его душу, — прошелестел БогОм. — Даже если мы не знали его имени. Даже если мы не слышали его последних слов. Господь слышал. И этого довольно. Для Него нет забытых. Для Него все — имена. Слёзы продолжали течь. Без эмоций. Просто вода. Просто тело помнило. Лёва смотрел на пацана и думал: вот он — самый страшный из всех шестерых. Не потому что жестокий. Не потому что безбашенный. А потому что плачет о незнакомом человеке. Плачет телом, которое не умеет плакать душой. Это было страшнее любого выстрела. — Знаешь, — сказал Лёва тихо, — я на войне много кого видел. Кто плакал, кто нет. Но ты первый, кто плачет о незнакомом. Это жутко. — Я знаю, — ответил Второй с нажимом, и в голосе прорезалось раздражение — не на Лёву, на себя. Он вытер слёзы рукавом. Из рукава выпала всё та же лопатка для обуви. Звякнула об пол. Звук получился сиротливый — тонкий металлический звон, который прокатился по коридору и затих где-то у баррикады. Лёва машинально поднял и протянул обратно. — Ты опять роняешь. — Я не роняю. Это оно само. Лёва хмыкнул. И вдруг понял, что улыбается. Не над лопаткой. Над всем сразу. Над этим коридором, над мёртвым парнем, над пацаном, который плачет без эмоций и роняет обувные лопатки. Над собой, сидящим на холодном линолеуме с простреленным коленом. Над абсурдом, который стал единственной нормой. — Слушай, — сказал он. — Миша этот. О нём никто не знал. Кроме наших. Для школы он был никем. И таких, как он, сейчас по всей стране. Ты в курсе, что это не одна школа? Что нас таких — с сотню? Одновременно. По местному времени — одно и то же. Мы с Кэпом затеяли это здесь, а там, — он мотнул головой куда-то в сторону окна, за которым темнел декабрь, — там другие Кэпы и другие Лёвы. И везде свои Серые. И везде свои Миши. Страна большая. Недовольных — ещё больше. Второй повернул голову и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было любопытства — был расчёт. Так смотрят на карту, прикидывая маршрут. — Ты поэтому пошёл на это? Потому что система экономит на детях, а коррупционеры жиреют? — И поэтому тоже. — Лёва потёр колено. — Я тебе уже говорил: дети — будущее. А мы его просрали. И если для того, чтобы нас услышали, надо захватить школу — мы захватим. Не мы — так другие. У нас по стране таких захватов с сотню. Где-то тихо сидят. Где-то уже штурм. Где-то своих Серых грохнули раньше, чем они успели натворить дел. Мы не уникальны, пацан. Мы — часть большой, кривой, идиотской волны. Волны, которая то ли смоет, то ли разобьётся. Но по-другому нас не слышат. Понимаешь? Просто не слышат. Он замолчал. Перевёл дыхание. Пальцы сжимали трость до побелевших костяшек. На скулах заходили желваки. — А Миша просто хотел быть частью. Не отсиживаться. Не сидеть в углу. Он выбрался из своего угла — и сразу под пулю. Вот и вся история. В горле Второго зашуршал треск — громкий, почти весёлый, совершенно неуместный и оттого ещё более правильный. — Ве-е-едущий подтверждает! — разнёсся по коридору голос Спамми. — Миша не фон! И мы не фон! И вся эта кривая волна — не фон! Мы в прямом эфире, господа! По всей стране! Слышите? По всей! Щелчок. Хруст. Тишина. Даже лампы, кажется, притихли. Второй поднялся. Колени хрустнули — совсем как у обычного человека. Он одёрнул пиджак, поправил карандаш в волосах, который опять съехал набок, и посмотрел на Лёву. — Я посидел. Теперь твоя очередь. — Моя? — Лёва не понял. — Ты знал его. Я — нет. Сиди. И Второй ушёл обратно в класс, в синий полумрак, где спали ученики и скрипел пером Слава. Лёва посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на мертвеца. На разводы крови на стене. На две куртки. На брезент с выцветшей маркировкой. — Ну, Миша, — сказал он в пустоту. — Прости, что не уберёг. Прости, что Серый — мой коллега. Прости, что ты полез, а я не остановил. Хотя… Он замолчал, пошарил в кармане и вытащил монеты — те самые, что нашёл недавно. Повертел их в пальцах. Металл был тёплый от тела. — Хотя, может, ты бы и сам поднял руку. Как наш пацан в классе. Просто чтобы перестать быть никем. И у тебя получилось. Слышишь? Получилось. Мы тебя запомнили. Я, Кэп, Слава, этот чёртов Второй, который тебя даже не знал. Ты больше не никто. Ты — Миша. Студент. Он положил монеты на глаза мертвецу. Орлом вверх. Тусклый жёлтый свет ламп отразился в металле двумя точками. И остался сидеть. За окнами шёл снег. В коридоре гудели лампы. А из класса, сквозь остатки двери, доносился едва слышный треск.