Пять утра

Ночь в Монако обладает особым, почти осязаемым весом. Она не темнеет, она давит на оконные стекла, словно сама плоть Средиземного моря решила перебраться в воздух и занять всё пространство квартиры, вытеснив кислород. Льюис лежал на спине, раскинувшись на сбитых простынях, и смотрел в потолок, которого не видел. Шторы были плотно задернуты, но где-то на периферии сознания он знал: там, за окном, яхты трутся боками о пирс, издавая тот самый мерзкий скрип, похожий на смех гиены, подавившейся костью. Этот звук был единственным доказательством того, что мир за пределами его черепной коробки всё ещё существует, а не схлопнулся в точку размером с глазное яблоко человека, которого здесь нет. Он то ли спал, то ли нет. Это было пограничное состояние, хуже всякой бессонницы. Сон подступал к горлу мягкой, влажной тряпкой, и стоило векам налиться свинцовой тяжестью, как комната меняла плотность. В этом состоянии не было ни логики, ни милосердия. Как только сознание отпускало швартовы и начинало медленный, вязкий дрейф в сторону небытия, он появлялся. Нико. Сначала это был просто свет. Холодный, голубоватый отблеск на лакированной поверхности шлема, который стоял на комоде в углу спальни. Шлем Льюиса, но свет на нем играл так, как играет зайчик от воды только в Сардинии, где у семьи Росбергов вилла. Потом появлялся запах. Господи, этот ебучий запах одеколона. Жасмин и что-то химически-стерильное, как новая покрышка «Пирелли» из термочехла. Он въедался в слизистую носа раньше, чем мозг успевал собрать визуальную картинку. Нико. Нико. Нико. Нико. Везде Нико Росберг. Его Нико. Не его, взвизгивал внутренний голос, а просто Нико, который оказался гнилой занозой в самой толстой части задницы судьбы. Льюис дернулся. Ему показалось, что он проснулся. Он резко сел в кровати, хватая ртом воздух, будто вынырнул из глубины бассейна отеля «Эрмитаж». В комнате было тихо и пусто. Абсолютная, космическая пустота. Семь чемпионских титулов, миллионы в банке, и вот эта тишина, которая звенит громче моторов на стартовой решетке. «Проснулся», — констатировал он, вытирая ладонью испарину со лба. Ладонь пахла солью. Он повернул голову влево, туда, где стоял шлем. На полированной поверхности не было голубого блика. Был только желтый — цвет его собственной славы. От сердца немного отлегло. Он снова лег, укутался в одеяло, повернулся на бок, поджав колени к животу, как эмбрион в дорогом скафандре от «Томми Хилфигер». «Всё, Льюис, блядь, успокойся. Это просто нервы. Сорок лет — возраст Христа, возраст, когда начинаешь видеть призраков, которых сам же и создал». Он закрыл глаза. И провалился в воронку. На этот раз Нико стоял у изножья кровати. Он был в своей старой, еще картинговой толстовке с логотипом «Мерседес-Бенц Юниор Тим», такой поношенной, что манжеты висели бахромой. Нико, конечно, давно выкинул эту толстовку, но в сознании Льюиса она сохранилась в архиве, в папке «2001 год». — Ты опять храпишь, — сказал Нико во сне. Голос был не призрачным, не потусторонним. Он был именно картинговым. С той подростковой трещинкой и самоуверенностью сына чемпиона. — Ты сдохнуть хочешь? Спи на боку, у тебя же апноэ. Льюис во сне застонал. Запах одеколона стал невыносим. Он лез в горло. — Отъебись, — прохрипел Льюис в пустоту сна, не разжимая губ в реальности. — Ты не настоящий. Ты моя грязная мечта, которую я оставил в 2016. Нико в старой толстовке наклонил голову набок. У него была привычка делать так, когда он собирался сказать какую-нибудь высокомерную чушь, приправленную статистикой и немецкой пунктуальностью. — Я так же реален, как твоя язва желудка, Льюис. Кстати, ты кефир сегодня пил? Или только вот это вот? — Нико кивнул на прикроватную тумбочку, где во сне стояла не бутылка воды «Эвиан», а канистра с выдохшимся шампанским «Карбон» урожая 20## года. Льюис проснулся опять. То есть он проснулся во сне, а это самое страшное. Двойное дно. Матрешка ужаса. Он лежал на том же месте, но теперь в комнате было светло, хотя за окнами по-прежнему царила ночь Монако. Свет исходил от Нико. Не от того юного Нико в лохмотьях картинговой юности, а от Нико Росберга, Чемпиона Мира 2016 года. В идеально отглаженной белой рубашке с закатанными рукавами, открывающими жилистые предплечья, которыми он так любил крутить руль на разворотах в отеле «Hairpin». Нико сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и листал ленту Инстаграма с таким скучающим видом, словно ждал автобус в Штутгарте. — Я не засыпал, — прошептал Льюис, обращаясь в потолок или к Богу, в которого он периодически начинал верить именно в промежутке между тремя и пятью утра. — Это высшая мера наказания за превышение скорости. Нико в кресле оторвался от телефона. — Ты драматизируешь, как всегда. Ты даже в кошмарах не можешь без пафоса. Льюис, мы повернули именно туда, куда вела трасса. В этом суть гонки. Ты поворачиваешь туда, куда позволяет сцепление. — Заткнись. Ты не имеешь права говорить о сцеплении. Ты продал душу за то чертово чемпионство и тут же свалил, как последний трус. Оставил меня одного вариться в этом супе для Тото Вольффа. Нико рассмеялся. Во сне смех звучал как шуршание гравия под днищем болида. — Я ушел, потому что понял, что ты убьешь меня своим нытьем. Или я убью тебя своим совершенством. Второй вариант был реалистичнее. Мы бы порвали друг друга на лоскуты, и знаешь что? Это лучше, чем ты в Скудерии Феррари. Но а так, я красивый, богатый и ем круассаны по утрам без мысли о том, перетормаживаю ли я там-то и там-то. А ты лежишь тут, воняешь потом и потакаешь старым обидам. Льюис попытался пошевелиться в этом двойном сне, но тело не слушалось. Это был сонный паралич. Только вместо демона с горящими глазами в углу сидел блондин с безупречной дикцией и пил воображаемый эспрессо. — В Барселоне, — вдруг выдавил Льюис, и голос его был тонким и жалким, как у мальчика, у которого отобрали сладкую вату. — Мы бы оба остались на трассе. Вся наша война могла бы закончиться там, если бы ты не решил играть в рыцаря в сияющих доспехах с закрытым забралом. Нико допил воображаемый кофе и поставил невидимую чашку на пол. — Это гонки. Это не театр, Льюис. Хотя... знаешь, возможно, именно театр. И мы с тобой самые дерьмовые актеры, потому что до сих пор не можем сойти со сцены. Свет от Нико начал резать глаза, запах одеколона стал удушливым, как дым от сгоревшего сцепления. Льюис резко открыл глаза. В комнате было темно. Настоящая тьма. Не киношная, а та, что бывает перед рассветом в широтах Лазурного берега. Часы на тумбочке показывали 04:47. Он не спал. Он ни минуты не спал по-настоящему. Он просыпался, просыпался, просыпался целую вечность и ни разу не покинул пределы этой кровати. Он сел. Свесил ноги на холодный мраморный пол. Босые ступни коснулись камня, и этот шок реальности был почти приятным, почти избавлением. Вокруг стояла гулкая, стерильная тишина пентхауса. Ни запаха одеколона, ни голубого блика на шлеме. Только утренний, едва заметный бриз колыхал легкую штору. Льюис посмотрел на свои руки. Они дрожали. «Вот так выглядит одиночество в сорок лет, когда ты достиг всего, кроме умения спокойно спать в собственном доме», — подумал он без тени пафоса, с простой, усталой иронией человека, который видел дно бутылки и дно собственной души. Он подошел к окну и резко раздвинул шторы. Небо над морем уже не было черным. Оно становилось серым, цвета разбавленного водой виски, цвета дорожного полотна в предрассветный час. Где-то там, может быть, в Ибице или в немецкой Швейцарии, Нико Росберг наверняка спал сном праведника, крепко обняв подушку, и ему было глубоко плевать на то, какого черта его бывший напарник сходит с ума в Монако. Льюис усмехнулся. Усмешка вышла кривой и злой. — Хуйня, — сказал он вслух пустой комнате с эхом. — Полнейшая хуйня. Часы щелкнули. 05:00. Конец сеанса связи с тем берегом. Хэмилтон окончательно проснулся. Проснулся в мир, где Нико не было, но запах его одеколона, казалось, навечно впитался в изнанку век Льюиса, чтобы с наступлением следующей ночи опять начать этот пыточный, изнурительный спектакль одного актера при полном аншлаге призраков.