Высота

После того памятного утра прошла неделя. Илья, вопреки обыкновению, начал ходить на историю. Не потому, что испугался - Илья Малинин вообще ничего не боялся, во всяком случае, он так думал. Просто после той стычки у него внутри завелось какое-то странное, почти больное любопытство. Ему хотелось залезть под кожу этому новому учителю. Увидеть, как треснет его ледяное спокойствие. Довести до бешенства. Или до чего-то ещё - Илья сам не знал, чего именно он добивался. Он садился на последнюю парту, клал ноги на соседний стул, делал вид, что слушает, а сам исподтишка рассматривал Гуменника. Тот водил указкой по карте, рассказывал о войнах и революциях, иногда задавал вопросы - и всякий раз взгляд его на секунду задерживался на Илье. Неприязненный. Оценивающий. Илья каждый раз отвечал кривой ухмылкой. — Малинин, что было причиной Февральской революции? — спросил Гуменник на третьем уроке. — Голод, наверное, — лениво бросил Илья. — Люди жрать хотели. Как и сейчас. Кто-то из класса нервно хихикнул. Гуменник замер, потом медленно кивнул. — Частично верно. Но если бы ты читал учебник, то знал бы, что причин было гораздо больше. Останься после урока. Это стало системой. Илья огрызался - Гуменник оставлял после уроков. Они оставались вдвоём в пустом кабинете, пахнущем мелом и старыми картами. Гуменник заставлял переписывать параграфы, отвечать на вопросы, сидеть тихо. Илья переписывал корявым почерком, бормотал себе под нос что-то недовольное, но послушно сидел до конца. И не мог объяснить себе, почему ему это нравится. — Ты как будто тащишься от этих наказаний, — сказал Вадим однажды на перемене. — У тебя крыша поехала? — Не поехала, — ответил Илья, залипая в телефон. — Просто… делать нечего. — Ага. Делать ему нечего. Ты, который раньше с уроков сбегал, теперь сидишь после звонка как паинька. — Отвали, Дорохов. Вадим не отвалил, но тему закрыл. Он вообще умел чувствовать границы - в отличие от Ильи, который свои границы то раздвигал до небес, то вообще их не замечал. Следующая перемена случилась через две недели. Илья шёл по коридору после шестого урока, когда за углом столкнулся с Гуменником почти нос к носу. Учитель нёс стопку тетрадей и, видимо, тоже не ожидал встречи. На секунду они замерли друг напротив друга. — А, Малинин, — сказал Гуменник. — Ты сегодня на моём уроке хотя бы не спал. Прогресс. — Спасибо, Пётр Олегович, — Илья издевательски поклонился. — Вы мой кумир. Я каждый день молюсь на вашу указку. Гуменник чуть прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то, чего Илья раньше не видел. Не раздражение. Не злость. Что-то более живое, почти заинтересованное. — Ты всегда такой колючий, или только при учителях? — Только при тех, кто меня бесит, — Илья улыбнулся своей самой наглой улыбкой. — А вы меня бесите. Очень. — Взаимно, — спокойно ответил Гуменник и пошёл дальше, даже не обернувшись. Илья смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри разгорается этот странный, незнакомый огонь. Ему хотелось, чтобы Гуменник обернулся. Хотелось, чтобы он сказал ещё что-нибудь. Хотелось… Илья не знал, чего именно. Просто хотелось быть в его поле зрения. Чёрт. Вечером того же дня Илья вернулся в пустую квартиру. Родители не появлялись уже третий день - иногда они пропадали на неделю, и это было лучшим временем. Тишина, никто не орёт, не требует денег, не ломится в дверь. Илья сварил доширак, сел на подоконник, приоткрыл окно и закурил, глядя на серые панельки соседних домов. В голове крутился Гуменник. Его лицо, его голос, его длинные волосы. То, как он поправляет рукав водолазки. То, как говорит «Малинин» - с такой интонацией, будто выплёвывает что-то горькое. «Ты всегда такой колючий?» Да. Всегда. Потому что если не колоться - сожрут. Илья знал это с детства, когда соседский дядька пытался затащить его в подвал. Когда в пятом классе старшие отбирали деньги и избивали. Когда мать в пьяном угаре швырялась тарелками. Колючки - единственная защита. Если никто не подходит близко - никто не сделает больно. Но Гуменник почему-то подходил. И не обжигался. Илья затушил сигарету, доел, лёг на диван и уставился в потолок. В потолке была трещина. Как и в нём самом. Он не знал, что совсем скоро эта трещина превратится в пропасть.

***

Октябрь выдался мерзким. Дожди лили так, будто кто-то на небесах забыл закрыть кран. Ветер срывал с деревьев последние листья, швырял их в лица прохожим, загонял в подъезды. Темнело рано - уже к четырём часам на улицах зажигались фонари, тусклые и редкие, разбитые в половине дворов. Илья шёл по мокрому асфальту, натянув капюшон так низко, что видно было только кончик носа. Рюкзак за спиной оттягивал плечо - внутри лежали две тетрадки и пустая бутылка из-под колы, которую он забыл выкинуть. Денег не было совсем. Вчерашний доширак кончился, в холодильнике осталась только половина луковицы и маргарин, который пах чем-то подозрительным. Родители не появлялись уже пятый день - и слава богу, но Илья начинал чувствовать, как голод сверлит желудок изнутри. Он свернул во дворы, сокращая путь к дому. Здесь было темно - фонари не работали уже года два, жильцы привыкли ходить с фонариками на телефонах. Илья шёл по памяти, обходя лужи и битые бутылки. И тут его окликнули. — Малинин. Голос был спокойным, ровным, без тени удивления. Илья вздрогнул - не от страха, а от неожиданности. Он обернулся. Из темноты, из-за гаража, вышел Гуменник. В чёрном пальто, с неприкрытой головой, волосы намокли и висели сосульками, но он, казалось, не замечал холода. В одной руке он держал пакет с продуктами, в другой — ключи. — Вы чего здесь? — спросил Илья, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Следите за мной? — Я здесь живу, — ответил Гуменник, кивая на подъезд, который Илья считал своим — они делили одну лестничную клетку? — В этом доме. Третий подъезд. Илья моргнул. Он никогда не видел Гуменника во дворе. Хотя… может, просто не замечал? Он вообще редко кого замечал. — И что? — спросил он, скрещивая руки на груди. — Будете теперь меня в подъезде ловить и заставлять параграфы учить? Гуменник не улыбнулся. Но и злым не выглядел. Он просто смотрел - тем своим тяжёлым взглядом, от которого хотелось либо убежать, либо вцепиться зубами. — Ты ел сегодня? Вопрос был настолько неожиданным, что Илья растерялся на секунду. Потом натянул привычную маску. — А вам какое дело? — Никакого, — Гуменник пожал плечами. — Просто выглядишь ты так, будто не ел дня три. Илья почувствовал, как к лицу приливает жар. Стыд? Злость? Он сам не разобрал. Он ненавидел, когда его жалели. Ненавидел, когда кто-то видел его слабость. Это было его личное, сокровенное, то, что он прятал за колючками и ухмылками. — Я нормально выгляжу, — сказал он сквозь зубы. — Идите вы... — Пойдём, — перебил Гуменник. — Куда? — Ко мне. Покормлю. Илья открыл рот, чтобы послать его куда подальше. Чтобы сказать, что он не нищий, не беспомощный, что он сам справится. Но в голове вдруг всплыла пустая кухня, запах маргарина и холод в квартире, где батареи еле дышат. А ещё - то странное, больное желание быть рядом с этим человеком, которое он не мог себе объяснить. — Ладно, — сказал он тихо. — Но только поесть. И ничего больше. Гуменник кивнул и пошёл вперёд, не оборачиваясь. Квартира у него была на третьем этаже, в том же панельном доме, что и у Ильи, но внутри - другая планета. Чисто, аккуратно, пахло чем-то древесным - то ли свечками, то ли диффузором. На стенах висели репродукции картин - Илья не разбирался в искусстве, но узнал «Звёздную ночь» Ван Гога. Книги на полках, никакого мусора, на кухне - идеальный порядок. Илья остановился в прихожей, не решаясь разуться. Кроссовки были грязные. — Раздевайся, — сказал Гуменник, снимая пальто и вешая его на плечики. — Тапки вон там. — У меня носки дырявые, — буркнул Илья. — Мне плевать. Илья разулся. На левой пятке действительно была дыра, и он постарался поставить ногу так, чтобы Гуменник не заметил. Но тот уже отвернулся и ушёл на кухню. Илья прошёл за ним, оглядываясь. Кухня была маленькая, но уютная - жёлтый свет, белые шторы, на подоконнике цветы в горшках. Гуменник уже грел что-то в кастрюльке - суп, кажется. — Садись, — сказал он, кивнув на табурет. Илья сел. Руки он положил на колени и сжал в кулаки, чтобы не тряслись. Почему-то внутри всё дрожало - от голода, от холода, от этого странного, неправильного вечера. — Ты всегда такой гостеприимный? — спросил он, чтобы нарушить тишину. — Нет, — ответил Гуменник, помешивая суп. — Только с теми, кто бесит меня больше всех. — А зачем тогда? Гуменник поставил перед ним тарелку. Горячий пар ударил в лицо, запах - домашний, сытный - ударил в ноздри, и Илья почувствовал, как у него свело желудок от голода. Он схватил ложку, забыв про гордость, и начал есть - быстро, жадно, обжигаясь. — Не торопись, — сказал Гуменник, садясь напротив и наливая себе чай. — Никто не отнимет. Илья не ответил. Он доел первую тарелку, потом вторую. Когда поставил пустую посуду на стол, почувствовал, как глаза щиплет - от тепла, от неожиданной доброты, от всего сразу. Он не плакал. Он не плакал уже два года, с тех пор как отец в последний раз разбил ему губу. Но сейчас было близко. — Спасибо, — выдавил он, глядя в стол. Гуменник молчал долго. Потом встал, убрал тарелку в мойку и повернулся к Илье. — Ты где живёшь? — В четвёртом подъезде. На пятом. — С родителями? Илья криво усмехнулся. — С теми, кто иногда приходит. Гуменник ничего не сказал. Только посмотрел на него - и в этом взгляде не было жалости. Вообще ничего похожего на жалость. Было что-то другое. Расчёт? Интерес? Илья не умел читать чужие лица - своё бы прочитать. — Иди домой, Малинин, — сказал наконец Гуменник. — Завтра на первый урок не опаздывай. — А вы меня покормите? — спросил Илья с вызовом, хотя внутри всё сжалось - вдруг откажет. Гуменник прищурился. — Приходи после шестого. И не опаздывай. Илья кивнул, быстро обулся и выскочил в подъезд. Стоя на лестничной клетке, прижавшись спиной к холодной стене, он выдохнул - и только сейчас понял, что почти не дышал всё это время. Что это было? Зачем Гуменнику кормить какого-то замухрышку-прогульщика? Из жалости? Вряд ли. Этот человек не выглядел как жалостливый. Скорее - как тот, кто всегда преследует свою цель, даже если никто не понимает, в чём она. Илья не знал, что это было началом конца. Он стал ходить к Гуменнику после уроков. Сначала раз в неделю, потом через день, потом почти каждый день. Они сидели на кухне - Илья ел, Гуменник пил чай и молчал. Иногда задавал вопросы про историю - как будто проверял. Иногда - про жизнь. — Почему ты не ходишь на другие уроки? — спросил он однажды. — А зачем? — Илья пожал плечами, жуя макароны. — Всё равно я никому не нужен. Учителям всё равно, родителям - тем более. Оценки ничего не меняют. — А кому ты нужен? Илья замер. Ложка застыла в воздухе. — Никому, — сказал он тихо. — Я сам по себе. Гуменник посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал, подошёл ближе и вдруг положил руку ему на плечо. Обычное, казалось бы, движение - учитель и ученик. Но от этого прикосновения у Ильи по спине побежали мурашки. — Ты не прав, — сказал Гуменник. — Ты нужен мне. Илья поднял голову. В синих глазах мелькнуло что-то - недоверие, надежда, страх. — В смысле? — В прямом. Ты бесишь меня, Малинин. Ты наглый, ленивый, грубый. Но ты… живой. В отличие от большинства. И мне интересно, что из тебя выйдет, если тебя не сожрут. Илья не знал, что ответить. Никто никогда не говорил ему таких слов. «Ты нужен» - это было что-то из параллельной реальности, где любят, где заботятся, где есть смысл просыпаться по утрам. — Вы странный, — сказал он наконец. — Я знаю. В ноябре случилось то, что должно было случиться. Илья вернулся домой и нашёл квартиру открытой - дверь была не заперта, внутри горел свет. На кухне сидела мать. Трезвая, но какая-то слишком бледная, с красными глазами. — Илья, — сказала она, и голос у неё дрожал. — У меня… у меня рак. Четвёртая стадия. Мне осталось… ну, пару месяцев. Илья стоял в дверях и не верил. Эта женщина - которая орала на него, которая швырялась тарелками, которая забывала покормить, когда он был маленьким, - умирала. Он должен был чувствовать облегчение. Или злость. Или что угодно, кроме этой пустоты. — Понятно, — сказал он. — А отец? — Ушёл. Сказал, что не хочет на это смотреть. Илья кивнул. Развернулся и вышел. Он не пошёл к себе - не мог находиться в этой квартире ни секунды. Ноги сами понесли его на третий этаж, к двери Гуменника. Он позвонил. Раз. Два. Три. Дверь открылась почти сразу. Гуменник был в домашней одежде, без обычной своей брони - простые штаны и футболка, волосы распущены. Увидев лицо Ильи, он не спросил, что случилось. Просто шагнул назад и сказал: — Заходи. Илья вошёл. И в прихожей, прямо у порога, не выдержал - сломало. Он уткнулся лицом в плечо Гуменника и заплакал. Не красиво, не тихо - в голос, с всхлипами, с дрожью, с тем уродливым, долго сдерживаемым отчаянием, которое копилось годами. Гуменник не обнял его. Не погладил по голове. Просто стоял, позволяя Илье уткнуться в себя, и молчал. Илья плакал, пока не кончились силы. Потом отстранился, вытер лицо рукавом и сказал хрипло: — Мать умирает. Рак. — Понял, — тихо ответил Гуменник. — Мне некуда идти. Я не могу туда вернуться. Гуменник молчал несколько секунд. Потом сказал: — Оставайся здесь. Илья поднял на него заплаканные глаза. — Вы серьёзно? — Я никогда не шучу, Малинин. Иди в душ. В шкафу найди чистую футболку. Спать будешь на диване. — Но… — Илья запнулся. — А как же школа? А вы?.. Вас же уволят, если узнают. — Не узнают, — жёстко сказал Гуменник. — А если узнают - решим. Ты сейчас не в том положении, чтобы думать о последствиях. Иди. Илья пошёл. В душе он стоял под горячей водой - настоящей, не ледяной, как у него дома - и смотрел, как грязь и слёзы стекают в слив. Ему было страшно. Страшно от того, что мать умирает. Страшно от того, что он, кажется, начинает доверять этому человеку. И страшно от того, что это доверие может быть ошибкой. Но выбора не было. Как всегда. Ночью он лежал на раскладном диване, укрытый пледом, и смотрел в потолок - чистый, без трещин. В соседней комнате спал Гуменник. Тишина была непривычной - никаких пьяных криков, никакого хлопанья дверьми. Только тиканье часов и собственное дыхание. «Ты нужен мне», — сказал Гуменник. Илья закрыл глаза и попытался поверить.