Давно ушедшая во тьму

Алессандре, которая заслуживает целого мира.

Там видит деву: блеск очей,

Она в одежде из шелков,

Белее лунных облаков,

Что светят в сумраке ночей.

На белом шелк казался сер —

Так шея статная бела;

И обнаженная рука

И грудь предстали без прикрас;

Босая пара стройных ног,

И в волосах, как божество,

Мерцало дико чешуей

Сплетение камней живых.

Сдавило грудь — не описать,

Как в этот час была она

Прекрасна — и страшна!

Пресвятая Дева, спаси меня!

(Вскричала Кристабель). — Кто ты?

— Сэмюэл Тейлор Кольридж, «Кристабель»

Часть 1 Где-то в тумане, 1837 год Глава 1 Поппи чувствовала себя выспавшейся и согретой, а значит, что-то было не так. В промозглой лондонской темени ранней весны ни то, ни другое не давалось даром. Эти тягучие, туманные дни раздавали усталость и холод липкими пригоршнями. Никчемный март трусливо жался в сыром, изматывающем безвременье — между снегом, жадным до человеческого тепла, и грядущим пыльцовым зноем, когда мужчины, пробудившись, начнут колотить в дверь Поппи, готовые пробиться на свет, точно тюльпаны из луковиц. До тех пор, пока Грин-парк не пожелтеет от нарциссов, а солнце не выжжет последние клочья тумана, ее соседями в постели оставались лишь голод и стужа. Она ощущала слабость в костях — это, по крайней мере, было привычно; сон стал роскошью с тех пор, как Минна выставила ее вон в порыве одного из своих непостижимых капризов. Но за этой слабостью крылось нечто иное — жажда, какой она прежде не знала, жгучая, поднимающаяся от самого горла к глазам. Сперва она подумала о воде, но желудок отозвался дурнотой. Нет, вода здесь не поможет. Ей требовалось что-то другое, нечто отчаянно необходимое, и если бы она только могла понять, что именно, она бы выкрикнула это слово во весь голос. — Пей. Кто-то сунул в руку Поппи кубок, и она жадно осушила его. Запах пронзил сознание, точно удар молнии. Жидкость была теплой и густой, пряной, с резким железным привкусом. Поппи застонала прямо в кубок, и звук, отразившись от металла, отозвался диким, звериным эхом. — Черт подери, — выдохнула она, когда дно обнажилось. — Дьявольщина какая-то. — Вполне возможно. Поппи резко открыла глаза. — Вы кто? Женщина рядом сидела вполоборота, подставив взгляду лишь спинку чепца и платье. На ней были груды серой ткани. В тусклом свете свечей она походила на нахмурившуюся голубку, целиком сшитую из тряпья. — Я — никто. Тебе нужно еще? Поппи моргнула, глядя в пустой кубок и облизывая липкие губы. — Что это было? — Кровь. — Да бросьте. Не морочьте мне голову. — Я не обманываю тебя, — женщина говорила безупречно, лишь с едва уловимым, тающим налетом ирландского выговора. — Это была кроличья кровь. Не самая свежая, но выбирать не приходилось. — Зачем вы поите меня кровью? Это что, из этих... как их... дьявольских обрядов? Женщина вздохнула и наконец, повернулась лицом. Глаза у нее были странного оттенка — глубокого, холодного стального цвета, который разом захватил Поппи и не отпускал. Сама Поппи всегда обожала буйство красок, тратя скудные заработки на яркие ленты, которые вплетала в светлые кудри, обрамлявшие ее личико сердечком. И как же это, гадала она в это бесконечное мгновение, пара глаз, лишенных всякого цвета, могла так заворожить ее? Спустя несколько секунд Поппи осознала, что женщина что-то говорит. — Теперь твоя жизнь станет иной, к моему прискорбию. Надеюсь, у тебя нет большой семьи, которая ждет твоего возвращения, потому что ты никогда не сможешь... — Постойте, — Поппи подняла руку. — Как вас зовут? Женщина моргнула. — Мое имя? — Вполне разумный вопрос. — Разумный. Разумеется. Я... — На мгновение женщина, казалось, смешалась, но затем лицо ее вновь приняло выражение чистой, выверенной бесстрастности. — Меня зовут Рошин. — Рошин. — Поппи медленно, как патоку, перекатила слоги на языке, проверяя, удастся ли ей пробить эту стальную броню. Броня не дрогнула. — А я Поппи. — Да. Я знаю. А теперь, если мы могли бы вернуться к делу... Может, ее похитили? Цепей, конечно, не было, но существовали и другие способы удержать такую кошку, как Поппи, против ее воли. Достаточно было просто увезти ее подальше от Лондона, особенно в таком виде: на ней была лишь сорочка, ни чулок, ни туфель, и она понятия не имела, где искать эти нужные вещицы. Оглядевшись, она поняла, что находится в спальне, на скамье у изножья огромной, чудовищных размеров кровати под балдахином. В комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь двумя тонкими свечами в тяжелых латунных бра. Однако, несмотря на нехватку света, глаза с легкостью различали детали. Она видела каждый завиток на ветхих обоях, которые когда-то могли быть любого цвета, но теперь превратились в сад из пожухлой серости и припавшей пылью коричневы. Доски пола под босыми ногами рассохлись и покоробились. Все здесь пахло запустением — реликт былого богатства, обратившийся в прах. — Поппи? Она встрепенулась. Рошин что-то говорила, но теперь замолчала и пристально смотрела на нее. Тревога высекала ее черты из гранита, заостряя скулы и прорезая морщинки на лбу. — Я в порядке, — сказала Поппи. — Просто не пойму, как я здесь очутилась. — О, да. — Рошин поморщилась. — Прошу прощения. Мне нужно многое объяснить. Хотя, кажется, Вы держитесь на редкость стойко. — Держусь перед чем, э-э... конкретно? Рошин нахмурилась. — Перед тем, что я только что... — До нее медленно дошло, и глаза ее расширились. — Только не говорите мне, что Вы не слушали. — Не скажу, — Поппи почесала подбородок. — Раз Вы просите не говорить. Рошин дернулась было к переносице, явно желая ее ущипнуть, но сдержалась. — Повторю еще раз: несколько ночей назад Вы познакомились с женщиной по имени Кейн. Вероятно, она опоила Вас, подкупила и, скорее всего, применила недюжинное внушение. Она пила Вашу кровь, а Вы — ее, и теперь Вы — создание ночи. Бессмертная. Вампир, если Вам так угоднее. Вы не будете испытывать голода — обычная еда вызовет у Вас тошноту. Вы не будете знать жажды эля — он станет на вкус как помои. Солнце будет жечь вашу кожу. Кровь смертных будет манить Вас. Вы не состаритесь. Вы останетесь молодой, здоровой и прекрасной до конца своих дней. — Рошин настороженно следила за ней, ожидая удара. — У Вас есть вопросы? У Поппи на глаза навернулись слезы. — И никакой еды? — Я... что? — Никаких сосисок? Пива? И даже заливных угрей? — Она небрежно вытерла глаза. — Вы хотите сказать, я больше не смогу съесть ложку патоки перед сном? — Я хочу сказать, что Вам больше не нужно будет спать. Поппи отмахнулась: — Это же для здоровья, ясно Вам? Патока. Уж ее-то мне можно. Это лекарство. Бесстрастность на лице Рошин перестала быть выверенной. Она выглядела ошеломленной до полной потери способности здраво реагировать. — Нет. Поппи уронила голову на руки. Мать часто попрекала ее тем, что она ест слишком много, что тело ее становится слишком круглым и мягким, что ее самой становится «чересчур». Поппи это никогда не заботило; еда была удовольствием, а пышная грудь и ямочки на ягодицах, наеденные этим удовольствием, были приятны сами по себе. Ее постельные кавалеры уж точно не жаловались. Один из постоянных клиентов говаривал, что всё тело Поппи на ощупь — как одна сплошная нежная грудь, а это не может быть плохо. Ничто не могло заставить Поппи отказаться от лакомств, когда у нее водились деньжата. Ничто, кроме этого. Прощайте, дни вкуса. Никакого рисового молока, жидкого, сладкого и такого теплого. Никакого костного бульона, наваристого и жирного, согревающего в долгие ночи на булыжных мостовых. Никакого подового хлеба, портера или острых ломтиков сыра, поджаренных на очаге. Никаких этих прелестных вещей, которые ей так нравилось брать в рот. И, кстати, об этом... — А как же я буду зарабатывать на жизнь? Рошин воззрилась на нее: — Вы зарабатываете на жизнь тем, что едите? — Сосу херы, дурында. Мне что, снижать расценки из-за того, что я не могу глотать? Рошин застыла. Губы ее сжались в ту знакомую гримасу, которая бывает у людей, застрявших между недоумением, брезгливостью и первыми искрами настоящего ужаса. — Я только что сообщила, что Вы переживете всех, кого когда-либо знали, а Вас беспокоит глотание семени? — Эй! Не всем достается одинаковая доля. Не смейте судить мой промысел, когда я о Вас ни черта не знаю. — Простите, простите, — Рошин нахмурилась, мелко и напряженно. Это выражение тоже было старым знакомым: лицо человека, которого Поппи невольно забавляет, и которого это безмерно раздражает. У Рошин был волевой, патрицианский нос — сейчас он едва заметно подергивался, — выточенный над ртом, совершенно лишенным мимических морщинок от смеха. Под ее скулами могли бы прятаться мыши во время ливня. Но глаза выдавали ее: в уголках собрались ласковые лучики, и в этих крошечных ростках веселья Поппи увидела свою победу. Таких людей она любила больше всего. Учительницы, священники, дамы, раздающие листовки о вреде порока, пока Поппи пытается честно заработать на хлеб. Те, кто не раздает улыбок направо и налево. Те, кого нужно уговаривать. Их радость, когда она, наконец, проявлялась, никогда не была фальшивой, никогда не служила лести. Когда какой-нибудь щедрый на улыбки господин оплачивал время Поппи, она знала: как только он кончит, то тут же исчезнет в суматохе извинений и застегиваемых пуговиц. Но ледяные, чопорные всегда возвращались — те самые, из которых ей приходилось вытаскивать хорошее настроение клещами. Как Клайв, который снимал комнаты, позволяя Поппи спать в блаженном одиночестве после работы. Или Генри, который приносил ей пирожные и сласти, а она взамен заставляла его хохотать до упаду. Эти люди хотели ее, ценили ее, и не только ради траха. Ну, не совсем ради него. В конце концов, всем хотелось просто посмеяться. Это была такая же услуга, как и работа над чьим-то «древом жизни», и оплачивалась она не хуже. — Ладно, ладно, — примирительно сказала Поппи. — Придумаю что-нибудь другое, идет? — Я не знаю ответа. Я никогда... — Рошин покачала головой, искренне задумавшись. — Я знаю, у кого спросить. Я напишу письмо. Поппи сжала губы, подавляя смешок. И в этот миг поняла, что была нелепо тронута. — Спасибо. — Но ваш желудок будет восставать против человеческой пищи. Ваши... кхм... прочие способности останутся в силе. — Рошин отвернулась, явно испытывая неловкость. — Все ваше тело, за исключением пищеварения, будет функционировать как прежде. Даже лучше. Вы никогда не заболеете. Будете бегать быстрее. Станете гораздо сильнее. Возможно, Вы... Не знаю. Мне нужно одеться. — Рошин поднялась, слегка покачиваясь. Поппи с мимолетным любопытством подумала, что носит эта женщина, когда ей удобно. Если ей вообще бывает удобно. — И, — продолжила Рошин, — полагаю, Вам нужно побыть наедине со своими мыслями? Сдается мне, я дала Вам немало пищи для размышлений. — Да, это было бы неплохо. — «Нет, не было бы». Поппи никогда не любила тихих минут наедине со своим разумом. Она предпочитала шум хмельной компании, гул паба, позолотой скрывающий темные углы ее мыслей. Но не было ни способа, ни причины говорить об этом Рошин. Рошин оденется, а потом вернется. Чопорные всегда возвращаются. У двери Рошин помедлила. — Если у Вас возникнут вопросы... — Я их напридумываю, — Поппи извлекла из своей богатой коллекции самую ободряющую улыбку. — Не беспокойтесь. Когда дверь щелкнула, Поппи застонала, и тишина пыльной комнаты поглотила этот звук. Любой здравомыслящий человек усомнился бы в словах Рошин. Следовало бы искать земное объяснение тому, зачем даме вроде Рошин убеждать Поппи, будто она превратилась в небывальщину. Но Поппи не могла отрицать перемены в собственном теле. Зрение — даже в этой сумеречной комнате оно било дальше, чем в ее тринадцатое лето, до того как заезжий лекарь посоветовал очки, на которые у семьи не было денег. Кожа была гладкой; целый «розарий» из заусенцев и мелких ранок на пальцах бесследно затянулся. И запахи. Сквозь тяжелые портьеры внутрь прорывалась зелень, упрямая и влажная, сочащаяся ароматом свежерастертых листьев. А в обострившихся ушах Поппи звучали знакомые ноты оркестра сверчков. Она не в Лондоне. В этом сомнений не было. Она потерла лицо, собирая воедино осколки памяти. Там была женщина. Высокая, красивая, несомненно, богатая женщина, которая сунула в руку Поппи кошелек с монетами и недвусмысленно предложила составить ей компанию за кружкой пива. На них пялились все, когда они ввалились в ближайшее заведение — дама была одета так, будто сама умоляла, чтобы ее карманы обчистили самым безжалостным образом. К счастью, хозяйка хорошо знала странных спутников Поппи и сумела сделать вид, будто всё в порядке, заставив остальных посетителей последовать ее примеру. И всё же Поппи чувствовала на себе тяжесть десятка взглядов. Если бы местные подонки добрались до вещей этой странной леди — ну что ж, не Поппи же придумала так нарядиться? Любая взрослая женщина должна понимать, что не стоит носить шелк в этой части города, тем более что подол платья впитывал бы лужи неведомой мерзости, как хлеб — похлебку. Несмотря на нелепый наряд, и — черт возьми, эти побрякушки ведь были фальшивкой, правда же? — в женщине чувствовалась некая грозная сила. Пальцы у нее были тонкими, но крепкими, с длинными, ухоженными ногтями. Ключицы будто вытесаны из мрамора, шея — как у лебедя. А с лебедями, знала Поппи, шутки плохи. Они не гогочут — они шипят. — Спасибо, что привела меня сюда, — проворковала женщина. Голос у нее был низкий и хрипловатый, как туман. — Какое прелестное место. — Вовсе нет. Женщина легко рассмеялась. — Я просто была вежливой. — Ну, еще бы. Вы же леди. — Поппи изобразила свою самую понимающую ухмылку. — И я тоже. — Тогда нам, пожалуй, следовало встретиться в чайной. — Женщина приподняла холеную бровь. — Или в более подходящий час. — Час выбирали Вы, милочка. Не я. Темные глаза женщины скользнули вверх по телу Поппи, надолго и лениво задержавшись на ее груди. От этого взгляда волоски на затылке встали дыбом, а между ног разлилось приятное тепло. — Можешь звать меня Кейн (Cane в оригинале). Поппи не совсем поняла, как и когда это случилось, но внезапно перед ней оказалась запотевшая кружка горького пива. Она протянула руку, чтобы сделать глоток для храбрости. — Как в Библии? (отсылка к Каину одному из сыновей Адама и Евы) — Именно. Хотя пишется иначе. К-Е-Й-Н. — Ну, разумеется. — Поппи почти не умела читать, разве что свое имя. И не то чтобы она не старалась — в школе она была. Просто буквы имели скверную привычку разбегаться, стоило к ним потянуться. — К-Е-Й-Н. — Умница какая. Поппи терпеть не могла снисходительности, но обожала похвалу. Внутри нее шла борьба: отвращение и влечение в равной мере горячили кожу. — Вы увидите, что я много чего умею, — сказала Поппи, пытаясь вернуть самообладание. Она отстраненно заметила, что вспотела. — Не сомневаюсь. Ты смышленая крошка, правда? — Кейн щелкнула пальцами, и Поппи встала, даже не задумываясь, почему она это делает и почему это требует так мало усилий. — Идем. Нас ждут дела. Воспоминания порхали в голове, точно бабочки, присаживаясь лишь на мгновение. Поппи в роскошных комнатах; горничная Кейн втискивает ее тело в платье, которое ей явно маловато, так что грудь так и норовит выпрыгнуть из корсажа. Кейн наблюдает, молча и оценивающе, и Поппи никогда еще не чувствовала себя такой беззащитной и обнаженной. По коже бегали мурашки, а внизу всё ныло и требовало ласки. Кейн подошла и сжала ее сосок сквозь мягкую ткань платья, и Поппи не смогла сдержать хриплый, распутный стон. Поппи сидит в кресле — то ли в ресторане, то ли в мюзик-холле, то ли в частной гостиной — не разобрать. Вокруг люди, нарядные и надушенные, но у Поппи глаза только для Кейн. Пальцы Кейн изящно держат бокал шампанского, вливая его в открытый рот Поппи. — Пей. Хорошая девочка. До дна. Ты ведь хочешь мне угодить? Поппи в чьих-то руках, прижата спиной к чужой груди. Это Кейн. Она шепчет Поппи на ухо, пока ее умелые руки блуждают по обнаженному телу. — Пожалуйста! — вопит Поппи, выгибаясь навстречу дразнящим пальцам. — Сильнее! — Тсс. Я не буду спешить. Так она и делала, переходя от дразнящих кругов к уверенным, карающим движениям, выманивая один за другим пики наслаждения из трепещущего тела Поппи. — Умница. Но мы еще не закончили. А потом она укусила Поппи там, где шея переходит в плечо; плоть сдалась под острыми зубами и умелым языком Кейн. Поппи кончила так сильно, что в глазах потемнело; она кричала и извивалась, пока жаркие волны наслаждения захлестывали ее одна за другой. — О, ты просто прелесть. Тебя слишком жалко выпивать досуха. Пожалуй, я оставлю тебя при себе подольше. Снова вспышки, рваные клочки памяти. Кейн кормит ее малиной из своих холодных рук. Ее кутают в одеяло и сажают в карету. Кейн шепчет: «Тише теперь» и «Спи еще». Снова близость, мощные, пугающие укусы и следующее за ними сокрушительное блаженство. И наконец, эта кровать. — Быстрее. — Прохладная плоть вскрытого запястья, липкая от крови, прижатая к ее вялым губам. — Быстрее, пей мою жизнь. Затем — только боль. В одно мгновение обжигающе жаркая, в другое — ледяная. Кости ныли так, будто стремились вырваться наружу, разрывая мышцы, жилы и кожу. Пальцы рук и ног сначала онемели, затем их начало покалывать, а после пришла невыносимая мука, будто иглы скребли и пронзали плоть. Мышцы то каменели, то обмякали, их сводило судорогой и выкручивало. Органы превратились в испуганную мышь, а тело — в удава, переваривающего ее. Она кричала, и голос ее, надорванный и скорбный, сотрясал стены и пол. Но она не была одна. Кто-то гладил ее по волосам. Кто-то присматривал за ней. Кто-то держал ее, омывал, облачал в чистую, незнакомую сорочку, что на ней сейчас. Кто-то перестелил постель и унес окровавленные простыни. Кто-то проводил пальцами по ее пылающим векам и говорил: «Всё хорошо. Всё почти закончилось». Это была не Кейн. Поппи, пошатываясь, поднялась на ноги и лишь тогда заметила, что ее бьет дрожь. Она выглянула в окно. Была ночь. Плотные шторы идеально задерживали солнце, чьи лучи теперь сулили лишь боль. Поппи мельком подумала, не начнет ли она со временем тосковать по свету. К счастью, она всегда была ночным созданием — еще с детства на свиноферме, когда тайком выбиралась из дома, чтобы поглазеть на бесконечные звезды. А потом был Лондон: беззвездные ночи, работа и секс, смех и выпивка, брань и — порой — погони и драки. Ночь была временем таких, как Поппи, — тех, кто не был рожден, чтобы подшивать бумаги, прислуживать или выходить замуж. Порочные находили в ночи свой дом, и Поппи гордилась тем, что она настолько порочна, насколько вообще может себе позволить девушка ее круга. Она выскользнула из спальни в широкий, тусклый коридор. У двери в горшке стоял жизнерадостный букетик живокости и герани. Значит, где-то здесь есть сад — где бы ни находилось это «здесь». Поппи никогда не бывала внутри величественного поместья, куда их ферма поставляла свинину, но воображала его именно таким: деревянные панели на стенах и ковры с затейливым узором на полу. Хозяин того большого дома — Поппи видела его вблизи лишь однажды, когда отец взял ее с собой платить за аренду — вряд ли позволил бы своему жилищу так обветшать. Тот лорд был напыщенным и щепетильным, его ничуть не тронули слезные мольбы отца. Он так старательно воротил нос от голодной дочери свинопаса, которую привели в качестве жалостливого, но в итоге бесполезного украшения. Поппи казалось, что он относится к своему дому так же, как к арендаторам: без тени сострадания и компромиссов. Его милость не потерпел бы пыли, от которой посерели портреты, ни косого взгляда этого жалкого, изъеденного молью чучела лисы. Его портьеры были бы распахнуты днем и задернуты ночью, кисти аккуратно подвязаны, а не свисали бы небрежно, с видом батрака на перекуре. Он не стал бы смотреть на свои босые ноги и думать, как сейчас Поппи, что стоило бы надеть туфли — не ровен час наступишь на какой-нибудь ржавый гвоздь и отдашь концы от заражения крови. Впрочем — разве Рошин не сказала, что теперь ей не страшны болезни? Приободрившись, она зашагала дальше босиком. Как и следовало ожидать, в бесчисленных комнатах, куда Поппи совала свой нос, не было ни души. Вообще никаких признаков жизни. Вместо этого ей попалась заплесневелая библиотека, пропахшая лесом, и уборная, которая могла бы послужить декорацией к самым мрачным фантазиям Данте. Несколько пустующих спален неуверенно жались друг к другу на верхней площадке лестницы, словно сами не могли припомнить своего предназначения. В конце концов она очутилась на кухне — такой же заброшенной, какой и должна быть кухня в доме, где никто не ест. В дальней стене открытая дверь пропускала внутрь полоску лунного света. Снаружи, припав к земле, сидела Рошин. Она вздрогнула, когда Поппи подошла ближе. — Ох, — выдохнула Поппи. — Ох... Глаза Рошин были широко распахнуты и полны испуга, а несмеяющийся рот измазан ярко-алым. Она склонилась над несчастной тушкой мертвого зайца, и кровь капала с ее обнаженных зубов. Рошин мгновенно взяла себя в руки и плотно сжала губы. — Простите, — пробормотала она, доставая из кармана платок и вытирая рот. — Это было крайне неподобающее зрелище. — Нет, прошу Вас, не останавливайтесь из-за меня. Это было... — Странно. За ту короткую секунду, пока Рошин не осознала присутствие Поппи, она была похожа на зверя, свирепого и дикого. Не принимающего пищу, а именно кормящегося. Это было ужасно, но завораживающе. Пугающе красиво и прекрасно в своем ужасе — как наблюдать за ястребом, камнем падающим на полевую мышь. Поппи жила ради того, чтобы видеть, как расстегиваются «застегнутые на все пуговицы», как вырывается на волю дикий, неосторожный зверь, дремлющий в каждой человеческой душе. Зверь внутри Рошин превосходил всякое воображение, и даже сейчас, едва он успел скрыться, Поппи жаждала его возвращения. — Вы можете продолжать, — прошептала Поппи в благоговейную ночную тишину. — Я не хотела Вам мешать. — Нет-нет, это непристойно. — Пожалуйста. — Поппи сделала шаг вперед. Клевер был влажным от росы и холодным, как сама полночь, но стужа почти не касалась ее. — Я хочу посмотреть. Рошин приоткрыла рот, обнажив белые кончики клыков за покрасневшей плотью верхней губы. Она выглядела ошеломленной, завороженной. Залитая лунным светом, она казалась призраком, вырванным из иного времени, застывшим в мгновении, которое длится десятилетиями. — Вы... хотите... — Посмотреть. — Поппи видела, как дрожь пробежала от приподнятых плеч Рошин до ее колен. — Если позволите. Стальные глаза Рошин метнулись к земле. Она качнулась, порываясь опуститься, раз, другой, а затем... — Нет, не сегодня. — Она тяжело сглотнула и оправила одежду. — Это... кхм... бесстыдство. — Ну конечно. — Поппи стряхнула разочарование, сделав пометку спросить снова, когда окончательно вотрется в доверие к этой женщине. — Гляжу, Вы переоделись. — Что? А, да. — На Рошин была мужская одежда: простые панталоны, рубашка и жилет, из левого кармана которого выглядывала цепочка часов. Как и Поппи, Рошин была босой. Волосы, прежде спрятанные под чепцом, теперь были собраны в низкий хвост. Темные, как влажная земля, и прямые, они блестели под звездами; к ним так и хотелось прикоснуться. — Здесь я предпочитаю одеваться попроще. — А где это — «здесь»? — Кавенли. Родовое гнездо. В темноте угодья тянулись бесконечно: клевер, полевые цветы, разросшиеся кустарники и лес, наступающий со всех сторон. Звезды пробивались сквозь плывущий туман — искры алмазов в клочьях шерсти. — Чье гнездо? — Твое, как выяснилось. — Рошин опустилась на землю и отшвырнула останки зайца в подлесок. Помедлив, она приглашающе похлопала по месту рядом с собой. — Наше общее. Создания нашего рода — нашего создателя и тех, кто был до нее — использовали этот дом веками. — Не похоже, чтобы им кто-то пользовался сейчас, — заметила Поппи, усаживаясь на пружинистую землю. — Что ж, нас осталось куда меньше, чем прежде. — Рошин заложила руки за спину, подставив лицо небу. — Жизнь долгая. Старые обиды, нелепые тонтины*, мировая скорбь — многие из нас сгинули. — Тонтины? — Своего рода пари. Последний выживший забирает весь банк. — Значит, среди бессмертных... *Тонтина (исп. tontina, по имени изобретателя, итальянца Лоренцо Тонти, XVII век) — вид страхования жизни или пожизненной ренты. — Убийство поощряется, да. — Она протяжно выдохнула. — Всё это очень по-детски, разумеется. Большинство вампиров, проживших столетия, богаты. Кто-то — просто обеспечен, кто-то — баснословно. Достаточно одного денежного вклада и капли терпения. И все же они делают ставки на свои жизни. — Зачем? — Чтобы чувствовать. Чтобы помнить, что жизнь не должна... — Она осеклась. Шея у нее была длинной и стройной, и Поппи видела, как дернулся кадык при глотке. — Трудно найти смысл, когда жизнь настолько длинна. Такая жизнь неестественна. — А Вы? — спросила Поппи, слегка ощетинившись от того едкого тона, с которым Рошин произнесла слово «неестественна». — Что Вы делаете со своей очень долгой жизнью? — Я? — Рошин слабо улыбнулась. Уголки губ не поднялись вверх, улыбка скорее просто перетекла из одной стороны лица в другую. — Сейчас моя единственная забота — научить Вас тому, как мы живем. Идемте. Скоро рассвет. Рошин провела ее по скрипучим коридорам обратно в комнату, которую Поппи уже начала считать своей — за последние несколько лет она сменила столько домов, что привычка обживать новую нору превратилась в рефлекс. У стены под бра с догоревшей до основания свечой стоял сундук со свежим бельем. Вдвоем они застелили постель. — Выглядит прелестно, — заметила Поппи. — Но Вы сказали, что никто из нас не будет в ней спать. — Спать — нет. Поппи приподняла бровь. Глаза Рошин расширились, и она отчаянно затрясла головой. — Нет! Нет-нет-нет, я имела в виду... о боги. — Она провела руками по приглаженным волосам. — Да-да, смейтесь надо мной. Заслужила. Нет, я хотела сказать, что нам не нужен сон. Но день ослабляет нас, и ни одному существу не свойственно жить совсем без отдыха. Когда Вы привыкнете к своей доле, сможете делать днем что угодно. Но сейчас, пока Ввы — новорожденная, я советую нам войти в транс. — Это еще что значит? — Я покажу. — Рошин на мгновение задумалась, затем присела на кровать. — Полагаю, Вы не против разделить ее со мной? Поппи ухмыльнулась, плюхнувшись рядом. — Обещаю, я не буду посягать на Вашу честь. — Что ж, постарайтесь. — Челюсть Рошин напряглась; она доблестно пыталась сдержать ответную реакцию, и у Поппи внутри всё перевернулось от предвкушения улыбки, затаившейся где-то там, за этой маской. — Остальные кровати в непотребном виде, а я слишком избалована, чтобы возвращаться в гробы. — Гробы? — Да, гробы. Всё не так страшно, как звучит. Гробы не пропускают солнце и удобно повторяют форму человеческого тела. А поскольку мы можем впадать в транс надолго, вампиры часто выбирают гроб для путешествий. — Чтобы сэкономить на билете? — В точку. И чтобы избежать лишних вопросов. Представь: плывешь ты через Атлантику и пытаешься объяснить пассажирам и команде, почему весь день сидишь взаперти в каюте, а всю ночь ловишь крыс наперегонки с корабельным котом. — Вампиры пьют крысиную кровь? — Вампиры пьют человеческую, но некоторые животные служат сносной заменой. Ох, ну право же, я ведь просила не смотреть на меня так. Крысы — куда менее ужасный выбор, чем люди. Поппи передернуло. — Я бы предпочла зайца. — Как и я, — ответила Рошин с оттенком одобрения. — К счастью, поместье ими просто кишит. А теперь довольно. Перестаньте меня отвлекать и ложитесь. Из двух зол это было меньшим, и Поппи послушно улеглась, поудобнее устроив голову на подушке. Последнее, что она увидела, перед тем как закрыть глаза, — лицо Рошин, склонившейся над ней. — Хорошо, — прошептала та. Кровать просела, и Поппи поняла, что они лежат бок о бок. Комично натянуто, с добрым футом пространства между ними, но всё же как-то интимно. — А теперь попробуй очистить свой разум. — Уж поверьте мне, там и так достаточно чисто. Моя старая учительница могла бы это подтвердить под присягой. — Тсс. Очисти его от мыслей, я имею в виду. — И снова моя учительница сказала бы... — Тише. — Поппи умолкла. — Представь свой разум как пустое пространство. Быть может, это тихая улица в тумане или чистое небо. Когда приходит мысль — просто отметь ее и мягко оттолкни. Почувствуй свое тело, ткань на коже, простыню под собой. Расслабь руки, ноги, челюсть. Отпусти всё напряжение и уплывай. Поппи никогда не схватывала всё на лету, а потому приготовилась к тому, что этот транс обернется сплошным разочарованием. К ее удивлению, всё оказалось до смешного просто. Вот она представляет белую пустоту, а в следующее мгновение уже погружается в сумеречное состояние — нечто среднее между сном и явью. Она осознавала комнату вокруг, кровать под собой, тепло Рошин рядом — и в то же время была где-то в другом месте, нежно убаюканная звучным голосом Рошин, а когда тот затих — самой тишиной. Шторы были плотно задернуты, но она каким-то образом чувствовала, как снаружи встает солнце, жаркое, как шипящее масло на сковороде, а затем садится. Она знала, что другие существа покидают свои норы и возвращаются: кролики и лисы, птицы и всякая прочая живность, что летает, стрекочет и отрыгивает червей для своего потомства. И когда ночь прокралась ей под кожу и потянула за собой, Поппи поняла: пора вставать.