Давно ушедшая во тьму

Глава 2 Поппи очнулась, и горло ее опалило огнем. — Рошин? — прохрипела она, но в комнате была одна. — Рошин! — Ей было нужно, о боже... Жажда захлестнула ее, требуя утоления. Кожа сделалась горячей и сухой, во рту скопилась липкая, тягучая слюна. Она ныла по крови, жаждала ее — это желание стало фундаментальным, как само сердцебиение. Оно гнало ее вперед, заставляя вскочить и броситься вон. Она пронеслась по коридорам, миновала кухню и вылетела из дома. Луна, крутобокая и яркая, заливала светом заросшие угодья, окаймляя клевер серебром. Поппи чувствовала себя единым целым со всем, что росло вокруг; она была дикой, как одуванчик между пальцами ее ног, неопознанной и неостановимой. Она опустилась на четвереньки, втягивая носом воздух. Мгновение тишины, и вдруг — в отдалении что-то живое, теплое и красное зашуршало в колючем дроке. Ноги пришли в движение сами собой. Она неслась сквозь восковые листья и шипы, которых почти не чувствовала. Руки вцепились во что-то теплое и пушистое. В деснах отозвалось ноющее давление; она лизнула острый кончик выпавшего клыка. Она была рождена для этого — рождена охотиться, убивать и кормиться. Она припала ртом к зайцу, вонзив зубы в плоть, и услышала жалобный писк ровно в тот миг, когда рот наполнился горячей сладкой кровью. Поппи застонала, жадно глотая; липкое тепло стекало по подбородку. Мало, всё еще мало. Второго найти было проще; она сгребла его в кулак и, не задумываясь, разорвала надвое, заливая ужасный внутренний жар. Наслаждение прошило ее насквозь — дрожащее, страшное, — и она хотела еще, ей требовалось еще. Пировать созданиями земли, наполнять разбухшее чрево их алой, текучей силой. Впиваться плотью в почву, брать ее в любовники, рожать ее детей и пожирать их, подобно голодному богу. Третий заяц — жирный, сальный и сытный; она жадно набила им рот. Четвертый. Пятый. Шестой. Седьмой. Еще, еще, ей нужно... — Поппи? Голос где-то вдалеке. Она вскинула голову, навострив ухо, точно дикая собака. — Поппи, ты здесь? Она знала этот голос, и он ей нравился. Да, этот голос был ей по душе. Она поднялась, спотыкаясь, и пошла на звук. — Поппи, это... Поппи! — Чьи-то руки коснулись ее, гладя по волосам и лицу; кто-то стянул через голову пропитанную кровью сорочку и отбросил ее в сторону. — Ты ранена? Сколько же ты их съела? О господи, это моя вина. Всё моя вина. Прости меня, прости. Поппи, мне так жаль. — Рошин, — пробормотала Поппи. Зрение прояснилось. Перед ней плавали полные тревоги глаза цвета старого серебра под нахмуренным лбом. Поппи посмотрела вниз: ее грудь и живот были измазаны кровью. — Я голая. — Верно. Наблюдательность тебя не покинула. Святые угодники, это всё я... идем, надо отвести тебя в дом. Поппи поплелась к усадьбе, поддерживаемая Рошин, которая обхватила ее за талию. Внутри Рошин усадила ее в большое уютное кресло у кухонного очага. Поппи не нуждалась в тепле, но треск и запах огня приносили подобие утешения. Кухня была просторной комнатой с каменным полом и высокими потолками. Очаг украшали железные прутья, на которых удобно было бы развесить котлы и сковороды, будь они здесь. На другой стороне комнаты полка, явно предназначенная для посуды, была завалена беспорядочной грудой книг. В центре стоял массивный деревянный стол, весь в шрамах от ожогов и выбоин, и две длинные скамьи. Кресла у камина казались поновее остальной мебели, но ненамного. Они не подходили друг к другу: одно полосатое, другое однотонное, и каждое было «украшено» салфеточкой-антимакассаром* — самой бесполезной вещью на свете. Рядом с креслом Поппи стояла корзина с одеялами, побитыми молью и потемневшими от пепла. — Не двигайся, — велела Рошин. — Я сейчас вернусь. — Она выскочила за дверь и вскоре вернулась с мокрой тряпкой в руках. — Где вода? — спросила Поппи. — Не пытайся сейчас говорить. — Это был в-вопрос. Она мокрая. — Она указала на тряпку, с которой на плиты пола капала вода. — Откуда вода? * Антимакассар — тканевая или бумажная салфетка различной величины и формы (чаще прямоугольной), которая кладётся на спинки и подлокотники мягких диванов и кресел, чтобы предотвратить загрязнение обивки мебели. — А! Колодец. С той стороны дома. Можно мне... — Она указала на тело Поппи, представлявшее собой жуткое зрелище из крови и развороченной земли. Во рту у Поппи было липко, губы онемели и гудели. — Пожалуйста. Бережно, почти благоговейно, она смыла кровь с мягкого тела Поппи. Та в беспомощном молчании наблюдала, как Рошин старательно водит тряпкой по ее дрожащей коже. Закончив, Рошин укутала ее в одеяло из корзины — скорее ради приличия, чем для тепла, ведь холод больше не беспокоил Поппи. Ей почти хотелось рассмеяться: сколько лондонских ночей она провела, дрожа под ледяным дождем? Теперь же она была так же нечувствительна к зимней ночи, как статуя. — Тебе лучше? — спросила Рошин. — Н-немного. Что это было? Рошин опустилась в кресло по другую сторону мерцающего очага. Огонь освещал ее лицо, бросая тени на резкие, прямые углы ее черт. — Боюсь, это была кровавая лихорадка. Мне следовало предвидеть. — Вы... — Рот онемел, слова выходили неуклюжими. — Не пытайся говорить. Всё хорошо. Ты очень молода, и твоя жажда крови слишком сильна. — Мне д-двадцать. Сдержанный кивок. — Так и есть. Но как вампир — ты новорожденная. Чтобы не терять рассудок, нужно пить осторожно. Иначе ты становишься... немного дикой, боюсь. Она и была дикой. Воспоминание о том, как легко она отбросила свою человечность, ужасало. И всё же в этом было что-то запредельное. Она отказалась от так называемого рассудка в пользу чего-то более чистого, первобытного. Должно быть, именно так жили Адам и Ева до проклятия яблока: без стыда, без языка, без жилетов и прочей чепухи, которой люди убеждают друг друга, что они — не звери. Рошин смотрела на нее понимающе. — Тебе понравилось, не так ли? Поппи пожала плечами — она была слишком изнурена, чтобы гадать, стоит ли ей стыдиться. — Это объяснимо. Мне это тоже в свое время нравилось. — Признание далось ей с трудом, слова словно протискивались сквозь поджатые губы. — Впрочем, ты в большей степени человек земных удовольствий, чем я. Неудивительно, что тебя так быстро захлестнуло. Ох. — Она рассеянно дернула себя за хвост. — Это всё моя вина. Я собиралась выпустить кровь из кролика для тебя вчера вечером, но ты меня напугала, и я отвлеклась. Прости меня, Поппи. — Нет. Я... Вы... — Она подняла руку. Подождите. Рошин кивнула, ее нервные пальцы теребили брюки. — Вы заботились обо мне. — Да. — Как долго? Рошин моргнула. — Как долго?.. — Когда я... — Она сглотнула, губы всё еще гудели. — Когда я превращалась. Меня укусили. Мне было больно. А потом пришли Вы. Вы выхаживали меня. Глаза Рошин нервно метнулись в сторону, словно она искала открытое окно, чтобы сбежать. — Ты это помнишь? — Как долго? — Я... ну. Три дня. — Три дня? — Поппи начала смеяться, и звук этот был не совсем человеческим и совершенно ей не подвластным. — Вы нянчились со мной три дня? — Ну да. А в чем дело? — Вы... Вы... Вы даже дорожную одежду не сняли! Рошин имела наглость выглядеть оскорбленной. — Тебе нужна была помощь! Мне что, следовало бросить тебя? — Вы же вампир! Вы двигаетесь быстро! — Тебе было больно! — Рошин плотно скрестила руки на груди. — О, нижайше прошу прощения за то, что поставила твое благополучие превыше всего в трудную минуту! Мне стоило просто оставить тебя одну корчиться в муках, так, по-твоему? — На то время, чтобы натянуть другие штаны? — Ты могла... — Рошин выудила ответ из проплывающей пылинки. — Захлебнуться кровью. — А такое бывает? — Могло бы быть. — Она расправила плечи, то ли гордясь собой, то ли обижаясь. Затем ссутулилась. — Нет, не бывает. Но ты выглядела такой жалкой, что я не могла заставить себя оставить тебя дольше, чем нужно было, чтобы принести тебе кровь. Смешок застрял у Поппи в горле. — Жалкой! — Извивалась, задрав ноги, кричала так, что горло в клочья. — Она шмыгнула носом. — Весьма недостойное зрелище. — Мои искренние извинения. — Полено в камине треснуло — этот звук был таким домашним, что мог бы перенести ее куда угодно: в коттедж родителей, в привычную постель у Минны, к любимому креслу в пабе. Но вместо этого он оставил ее в Кавенли, в тепле и уюте большой кухни. — Спасибо за заботу. — Нет, не стоит. — Стоит. — Если она действительно была такой, как говорила Рошин — билась в конвульсиях и ни на что не реагировала несколько дней, — то забота Рошин была делом нешуточным. — Я ценю Вашу помощь. Рошин издала какой-то сдавленный звук. — Нет нужды меня благодарить. — Рошин? — Хм? — Как Вы узнали, где меня искать? — А. Ну... сюда бы Кейн и... это единственное место, куда бы она направилась. — Откуда Вы узнали, что я у нее? — Я... — она сложила руки на коленях, зажав их между бедрами. — Это очень сложно... Это довольно длинная история. — Вы ее подруга? — Разумеется, нет! — Значит, Вы не, э-э... — Она подбирала слова. — Вы здесь не для того, чтобы прибирать за ней мусор? Рошин нахмурилась, между ее строгими бровями пролегла морщинка. — Выходит, Вы и есть этот мусор? Поппи указала на себя, отмытую от крови и завернутую в одеяло. Она была уверена, что в волосах у нее застряли листья и прутья. — А кто же еще? — Если я и делаю это, — медленно начала Рошин, — если Вы, как Вы выразились, «мусор», то я прибираю его не ради нее. — А ради кого же? — Ну, ради Вас. — Ради меня? — А ради кого еще? — Зачем? — Потому что Вам нужен уход, — отрезала Рошин, вжимаясь в кресло. — Вы меня не знаете. — Не знаю. — И всё же. Рошин с тоской посмотрела на открытую дверь. — Вам это нужно. — Да, но разве у Вас нет других дел? Места, где Вас ждут? Никто не рассчитывает на Ваше возвращение? Лицо Рошин лишилось всякого выражения. — Это не важно. — Простите, — быстро сказала Поппи. — Я не хотела Вас обидеть. Ее челюсть напряглась. — Вы не обидели. — Правда? Вы кажетесь такой... — Это моя вина. — Слова были тихими. Едва слышными. — Она привезла Вас сюда. Она укусила Вас. Но именно мои действия заставили ее так поступить. Вы — моя ответственность. Судя по тому немногу, что Поппи помнила о Кейн, и по тому, что она начинала понимать о Рошин, это казалось маловероятным. — Вы просили ее привезти меня сюда? — Я... нет. — Вы велели ей укусить меня? — Конечно, нет! — Тогда я не вижу, как всё это могло быть результатом вашего влияния. — Поппи подтянула ноги под себя. — Вы из тех, кто берет на себя вину за все беды мира? Рошин издала горький звук, похожий на смешок. — О, несомненно. Но не в этот раз. — Немного самонадеянно, не находитe? — В каком смысле? — Должно быть, вы считаете себя очень важной особой, раз приписываете себе такое влияние на поступки других. Рошин поджала губу, ее щека дернулась. — Какая это была бы привилегия — быть настолько неважной. — Не сахар, милочка, поверьте. — Мне трудно поверить, что Вы знаете это по опыту, — сказала Рошин, и взгляд ее был таким пристальным, что Поппи почувствовала, как под одеялом ей становится жарко. — А мне трудно поверить, что Вы в ответе за всё это. — Вы бы так не думали, знай Вы, что я творила в ее компании. — Поппи выжидающе смотрела на нее. Рошин вздохнула. — Вам до смерти хочется узнать, как я с ней познакомилась, верно? — Я ничего не требовала. — Я вижу это по вашим большим синим глазам. Вы как котенок, следящий за тем, как я наливаю сливки в чай. — Она покачала голoвой. — Боюсь, Вы разочаруетесь во мне, когда я расскажу. — Думаю, я переживу Ваше разочарование, если до этого дойдет. — Не уверена. — Она помедлила, прежде чем сдаться. Поппи видела это по тому, как расслабились ее плечи, как она едва заметно поморщилась, признавая поражение. — Я родилась в Белфасте, лет за пятнадцать до начала Одиннадцатилетней войны. — Простите мне мое незнание ирландской истории. — Знать особо нечего. Ирландия, Англия и Шотландия спорили о том, какому богу служить. Ну и о земле, конечно. И о гордости, надо полагать. Вы отняли у нас возможность выращивать еду, и мы голодали. Не Вы лично, конечно. Вы, англичане. — Она неопределенно махнула рукой в сторону Поппи. — У моих родителей был паб. Я была трактирщицей. — И на Вас был передник и чепчик? — Прошу Вас, оставьте свою похоть хоть на минуту. — Рошин взглянула на нее; в ее взгляде читалось раздражение, но с оттенком благодарности. Все шли к Поппи за смехом. — Да, — великодушно признала она. — На мне был очень недурной чепчик. Как я уже говорила, шла война, и я работала в пабе. А это значило, что я постоянно была окружена молодыми людьми, жаждущими кровопролития и не имеющими ни малейшего представления о мрачных реалиях войны. Вы когда-нибудь видели войну, Поппи? Нет, конечно. Какой глупый вопрос. — Могла бы и видеть, — вставила Поппи. — Может, я с самим Наполеоном сражалась. — Я не знала, что маленькие желтоволосые девочки выступали против Наполеона. Век живи — век учись. В любом случае, в паб захаживали самые разные люди. Вояки, понимаете ли. — Дайте угадаю. Вы влюбились в красавца-солдата? Рошин фыркнула. — На мне мужской жилет, Поппи. Проявите хоть каплю дедукции. Нет, я не влюблялась в красавца-солдата. Ну, не совсем. — Она сглотнула воспоминание. — Там была женщина. Она пришла с шотландцами, но, прибыв на место, решила сменить сторону. Ради забавы. Война была для нее лишь развлечением. Игрой. — Она замолчала, обдумывая свои слова. — Наверное, это не было так уж чудовищно. В конце концов, она не была шотландкой. Она была ниоткуда. — Кейн. — Да. Поппи легко могла это представить. Рошин — юная, заваленная работой, прислуживающая грубым мужчинам, которые бредят военной славой. И сквозь толпу — она. Высокая, пленительная, с надменным взглядом и всезнающей ухмылкой, способной остановить время. Снисходительная манера держаться — будто ее благосклонность нужно заслужить. Будто это — высшее достижение в жизни. — Мы уехали, — сказала Рошин. — Она не сразу призналась мне, кто она такая. Она даже не обращала меня лет десять или около того. Думаю, не хотела спугнуть. Но я так рвалась прочь из того паба, что прыгнула бы в омут, даже если бы она сразу сказала правду. Я была так молода. Я бы пошла за ней куда угодно. — Она мрачно усмехнулась. — И пошла. — Куда? Запинаясь, но постепенно обретая уверенность, Рошин рассказала. Вместе они путешествовали по самым холодным северным краям, купались в горячих источниках Скандинавии и наблюдали за северным сиянием, прижавшись друг к другу в снегу, нечувствительные к ледяному холоду. Они посещали австрийскую оперу, обе в мехах и бесчисленных юбках, тайно сплетая пальцы в собольей муфте. Они пересекали Святую землю верхом, а затем на верблюдах, добрались до Варварийского берега и шли на запад, пока не уперлись в воду. Оттуда — Бразилия, Испанский Мэйн, молодые американские колонии. И снова обратно: Португалия, Франция, Российская империя. На восток, еще дальше, поднимаясь на горы Тибета и смеясь над собственной невероятной бесконечностью. — Вампиры были везде, куда бы мы ни приехали, — объясняла Рошин. — Нам не приходилось их искать — они сами находили нас. Некоторые всё еще придерживались законов Совета Бессмертных. У славянских вампиров были старинные обычаи, такие чинные и гостеприимные. В Америке вампиры были куда моложе и страшно возмущались, что мы не известили их о своем прибытии заранее. Нам пришлось вежливо объяснять, что мы не могли этого сделать, так как понятия не имели об их существовании. — Сомневаюсь, что это им понравилось. — По крайней мере, никто не погиб. — И вы просто жили ради удовольствия? — В танцующих языках пламени Поппи видела, как Кейн и Рошин мечутся из мира в мир, двигаясь в темных объятиях ночи. — В Шотландии Кейн подхватила выражение, которое любила повторять: «Будь счастлив, пока живешь, ведь мертвым ты пробудешь долго». Какое-то время это было ее кредо. — Что ж... — Поппи попыталась подавить внезапно вспыхнувшее чувство зависти. Она знала: добром эта история кончиться не могла. — Это не всегда была радость, понимаешь, — сказала Рошин, словно услышав мысли Поппи. — Для нее не было ничего нового под солнцем... ну, или под луной. Большинство поездок были повторными. И мы не могли бесчинствовать. Местные следили за тем, чтобы наша охота оставалась тайной. Это было в их же интересах — любая шумиха бесконечно усложнила бы им жизнь. У Поппи мелькнула мысль, таща за собой длинный шлейф ужаса. — Вы пили человеческую кровь. — Да. — Ее челюсть напряглась, скулы заострились. — У Кейн не было никаких угрызений совести на этот счет, и у меня в то время — тоже. Вампир обретает наибольшую силу, когда пьет человеческую кровь. Можно жить, питаясь животными. Но ты никогда не будешь удовлетворен. Никогда не будешь в полной силе. — Она пила мою кровь, когда я еще была человеком. Но я не умерла. — Это и не обязательно. Один-другой укус ничего не решит. Многим это даже нравится. Воспоминание об ослепительном блаженстве пронзило разум Поппи. — М-м. Рошин кашлянула. — Да. Что ж. Пить из людей куда приятнее, чем из животных. — А как насчет того, чтобы пить кровь других вампиров? Она покачала головой. — Это лишь обмен одного голода на другой. Для большинства вампиров человеческая кровь — единственный выбор, но за ее добычу приходится платить, как ты понимаешь. Я даже не знала, что можно питаться животными, пока мы не встретили общину еврейских эстрий в Российской империи. У них шел спор... что-то о законах питания и о том, могут ли они следовать им, будучи вампирами. Евреи не употребляют кровь в пищу, но, возможно, кровь животного, которое они считают «чистым», была бы приемлема согласно... — Кейн знала? Рошин убрала прядь волос за ухо. — Знала ли она, позволит ли еврейский бог вампирам пить коровью кровь? — Вы понимаете, о чем я. — Знала. Конечно, знала. — Обреченность сделала ее слова бесцветными и медленными. — О многом она мне не говорила. Она считала, что как мой создатель имеет право решать, каким вампиром мне быть. — И каким же? — Поппи, чтобы понять Кейн... — Она запнулась. — Я хочу сказать, она очень стара. Настолько, что сама не знает, когда родилась. Или где. У нее есть догадки, но... с чего бы ей заботиться о людях, когда их жизни для нее так коротки? Какая разница, проживет человек двадцать лет или восемьдесят, если она видела столетия? — Вы тоже видели столетия. — Несколько. — И всё же... — И всё же. — Она уставилась на огонь. — Когда я узнала правду, было слишком трудно вернуться назад. Хотя человеческая кровь была лучше во многих отношениях — и на вкус, и по ощущениям, — вся эта затея начала меня тяготить. Я пыталась заставить Кейн принять мою сторону, но... это было невозможно. Столь древнее существо никогда не изменится ради своего детища. Она... — Рошин. — Рошин не шелохнулась, лицо ее было напряжено. — Она что-то с вами сделала. Та подтвердила это резким кивком. — Можете не рассказывать. — Нет-нет. Ты заслуживаешь знать. — Она казалась такой маленькой в своем кресле. Длинная, но хрупкая. Тонкая. Щепка на гребне волны, подхваченная дикой, немыслимой жизнью Кейн. Поппи видела в ее острых локтях отголоски пятнадцатилетней Рошин. В ее босых ногах — узловатых, с поджатыми пальцами. При виде их у Поппи почти разрывалось сердце: сколько миль они прошли, и какими крошечными казались. Этот рассказ давался дорогой ценой. Рошин ссутулилась под его тяжестью. У Поппи всё сжалось внутри. — Вам не обязательно говорить... Рошин продолжала, не слушая: — Замечала ли ты, когда была с Кейн, что у тебя выпадают куски времени? Или чувство, будто ты выпила несколько бутылок вина, хотя не пригубила ни капли? Что ты не можешь сказать, сколько дней прошло? Замечала. Часы в карете, когда Кейн велела ей спать. Подъем по щелчку пальцев. Пробуждение в другой комнате, в другом городе. Открываешь глаза и понимаешь, что лежишь в чужой постели, совершенно не помня, как в нее попала. Рошин приняла долгое молчание Поппи за согласие. — Она проделывала это со мной. Только это были не дни. Это были годы. — Годы? — Для Кейн я была чем-то средним между спутницей и собственностью, — объясняла Рошин отстраненно, ровным голосом. — Для нее было немыслимо, чтобы я делала что-то вопреки ее желаниям. Было невозможно, чтобы я ушла. Я принадлежала ей до мозга костей. — Но Вы ушли. — Поппи тяжело сглотнула. — Ведь так? — Ушла. — Как? Рошин сжала губы. — Просто ушла. Однажды я... я поняла, что могу. Осторожная ложь, точно мягко прикрытая дверь. Поппи не могла ее винить. Рошин и так открыла ей слишком многое — столько своей печали и боли. Возможно, эта ложь оберегала что-то иное, более светлое и хрупкое. — Я рада за Вас, — сказала Поппи. — Что вы вырвались. — Спасибо. — Голос Рошин был едва слышным. — Это было много лет назад, конечно. Дела давно минувших дней. И всё же ты очень добра. Добра. То, что Поппи считала элементарным приличием — проявить сочувствие или не расспрашивать дальше — Рошин назвала особой добротой. У Поппи засосало под ложечкой. — Вовсе нет. Это просто человеческое отношение. — Да, ну что ж. Ты удивишься, как редко оно встречается. — Я шлюха из Лондона, милочка. Я в курсе, что большинство людей — дерьмо. — Само собой. Э-э... боюсь, это еще не всё. — Рошин напряглась. — Как Вы узнали, что я здесь. — Казалось, Поппи спросила об этом сто лет назад. Казалось, она спрашивала об этом другую Рошин. — После того как я ушла... понимаешь, Кейн не умеет терять свою собственность. Она цепляется за всё, что считает своим. Когда я уходила, она поклялась, что вернет меня, а она предпочитает сдерживать обещания. — Она и Вас сюда привезла? — Нет-нет. Ей не нужно меня никуда привозить. Ей вообще не нужно меня преследовать. — Слова вырывались у нее из-под поджатых губ сплошным потоком. — Она находит девушку, морочит ей голову несколько дней. Разыгрывает целый спектакль — мол, собирается ее обратить или убить. И я, конечно, не могу не следовать за ними — на тот случай, если именно в этот раз мое присутствие что-то изменит. Если мое вмешательство помешает Кейн оборвать еще одну жизнь. Но каждый раз всё повторяется: я прихожу к торжествующей Кейн и мертвой девушке. По коже Поппи пошли мурашки. — Ко мне. — Да. К тебе. Объяснение оказалось мельче и гаже, чем она ожидала. Ее обратили не за какие-то заслуги — красоту или обаяние, — а просто потому, что она была заманчивой безделушкой из плоти и золотистых волос. Кейн поманила ею перед носом Рошин, как куском курицы перед собакой, и Рошин прибежала. Поппи и раньше знала, что она — пустое место, но получить тому подтверждение было холодно и одиноко. — Поппи? — М-м? — Ты в порядке? — Да. Конечно. Губы Рошин беззвучно шевелились, пережевывая неуверенность. Поппи хотела было успокоить ее, но поняла, что у нее нет сил. — Спасибо, что рассказали, — сказала она вместо этого. — Обо всём. Вы и Кейн... — Нет. — Рошин закрыла глаза. — П-прошу прощения. Не нужно благодарности. И... не нужно больше об этом говорить. Идем. Скоро утро. Они молча побрели обратно в свою комнату. Рошин застелила постель, и они вместе забрались под покрывало. Поппи не могла ни о чем не думать. Перед мысленным взором всплывало ее десятое лето — единственный раз, когда родители возили ее к морю. Она всегда была отличным пловцом, легко держалась на воде в озере у дома. Океан был пугающе огромен, но Поппи легкомысленно шагнула в волны, ожидая, что вода ее подхватит. Следующее, что она помнила — как отец держит ее на руках и хлопает по спине, пока она выплевывает морскую воду. «Океан куда сильнее тебя, всегда помни об этом, — сказал тогда отец. — И береги свое тело. Оно принадлежит тебе, и другого такого нет». Солнце неудержимо пробивалось сквозь задернутые шторы, разливаясь лужей подступающего света. Поппи зажмурилась. Ей потребовалось очень много времени, чтобы заставить свой разум не думать ни о чем.