Давно ушедшая во тьму

Глава 10 День миновал, пала ночь, а Поппи всё не могла пошевелиться. Рошин принесла ей зайца, это немного помогло, но, только осушив трех кряду, Поппи сумела встать без посторонней помощи. — В тебе совсем не осталось сил, — объясняла Рошин, протягивая руки и готовясь подхватить Поппи, если та рухнет. — Но если выпьешь слишком много и слишком быстро, тебя стошнит. — Как от торта, — отозвалась Поппи в полубреду. — На мой день рождения. Я съела его быстро и меня вывернуло прямо на яичный куст. Там, где первоцветы. — Вот как? — Рошин говорила высоким, примирительным тоном, каким обычно беседуют со взбалмошной вдовой на склоне лет. — Это совсем нехорошо, правда? А теперь идем со мной. Пора тебя отмыть. — На мне есть что-нибудь? — Нет. А ты бы хотела? Поппи долго и мучительно раздумывала. — Моё праздничное платье. С маргаритками. — Я найду его чуть позже. Сначала разберемся с кровью. У колодца Рошин ведро за ведром выливала воду на голову Поппи. Она взяла тряпку и смыла засохшую кровь с её лица, волос, из-под колен. — Ужасные у меня месячные, — заметила Поппи. — Никогда прежде кровь не засыхала в волосах. — Должно быть, месяц выдался неразумным. — Неразумным? — Ох, э-э... — Рука, обмывавшая её живот, замерла. — Моя мать говаривала, что когда у женщины к старости кровь останавливается, это потому, что она стала мудрой. А терять её в таких количествах — признак, ну, знаешь, легкомыслия. — Легкомыслия? — Именно. — Милочка, — прошептала Поппи заговорщицки. — Твоя мамка, кажись, ошибалась на этот счет. — Какая ты сообразительная. Идем в дом. Думаю, теперь ты осилишь еще немного питья. После еще двух зайцев, которые пошли как херес или французское шампанское, Поппи начала приходить в себя. — Это будет повторяться каждый раз, когда рядом окажется человек? — спросила она, свернувшись в кресле у камина. — Видит небо, нет. — Рошин опустилась в свое кресло, уже переодевшись в чистое. Она бросила охапку окровавленного белья в очаг. Ткань вспыхнула, посыпались искры. — Те дети были совсем близко. Мы будем держаться на расстоянии. — И что делать? — Просто сидеть. Мы выведем тебя в сторону деревни и будем подходить ближе постепенно, шаг за шагом. — А если я подойду слишком близко? — Она поерзала, чувствуя, как кровь колышется в животе. — А если я потеряю контроль и из меня снова всё выйдет? Я не хочу никому причинять боль. Было ли это правдой? Она отчаянно хотела, чтобы это было правдой, но запах крови — так близко и так внезапно — что-то с ней сделал. Ноющее воспоминание о том желании подзуживало её разорвать человеку горло, выпить его досуха и достичь тех вершин силы, от которых её удерживало воздержание. Становилось всё труднее помнить о том, что утолить эту жажду — значит оборвать чью-то жизнь. Конечно, со временем и с помощью Рошин она сумеет подавить этот безрассудный порыв. Наверное, об этом не стоило упоминать — особенно если это могло изменить то, как Рошин на неё смотрит. Этого бы она не вынесла. — Ты никому не причинишь боли, — заверила её Рошин в блаженном неведении. — Мы будем очень далеко, высоко на дереве. Я буду держать тебя и прослежу, чтобы ты не наделала глупостей. — Ты будешь меня держать? Щеки Рошин порозовели. Она опустила голову. Это зрелище — куда больше, чем зайцы — сотворило чудеса с духом Поппи. — Я сильнее тебя. Старые вампиры сильнее молодых. Веревкам я не доверяю, да и ты наверняка не захочешь, чтобы тебя связывали. — Не делай поспешных выводов. Ровный рот Рошин опустился в углах. — Поппи. — Никаких веревок. — Она подняла руки. — Твой способ лучше. Они дождались, пока Поппи окончательно восстановит силы, прежде чем приступить к урокам. В общей сложности выздоровление заняло три дня. Все эти дни лил дождь; густые летние грозы хлестали по треснувшим окнам, просачиваясь внутрь и увлажняя камень. Рошин упрямо держала Поппи в доме, охотясь за двоих. — Ты же не хочешь сказать, что от дождя я подхвачу озноб? — поддразнивала Поппи, принимая ужин. — Там на улице тепло, как в ванне. Мы могли бы бегать нагишом. Даже одежду бы не испортили. — Замолчи и пей своего зайца, — отрезала Рошин, оставляя за собой цепочку луж и уходя переодевать промокшее белье и испорченные бриджи под аккомпанемент смеха Поппи. На третью ночь небо прояснилось, и Рошин объявила, что Поппи готова к уроку. Рошин присмотрела коттедж в лесу, в двух милях от деревни. Дерево, на котором им предстояло сидеть, находилось еще в миле от самого коттеджа — высокий, крепкий дуб с идеальной развилкой в стволе, которая могла бы их приютить. Рошин вела Поппи через владения Ковернли и впервые — за их пределы, в густую полосу леса. Это не был сказочный лес: ни ковров из ползучего мха, ни шляпок крапчатых грибов, ни блуждающих огоньков, завлекающих путников в чащу. Место было невзрачным — гравий из поломанных веточек да проплешины голой земли. Лес не казался ни приветливым, ни враждебным — он просто существовал, чахлая роща, которую пока ни у кого не было повода вырубить. Дуб оказался выше, чем ожидалось, — настоящий лесной старец, чья история наверняка тянулась еще к временам Артура. Обещанная развилка была высоко, почти скрытая в тумане — примерно в четырех «длинах Поппи» от земли. Поппи прищурилась, по привычке прикрыв глаза ладонью. — И как мы туда заберемся? — Полезем. — Полезем? — Ты забыла, кто мы такие? Ну же, хватайся за мою спину. Поппи осторожно вскарабкалась на неё. Рошин глянула через плечо с чем-то похожим на ухмылку и рванула вверх, карабкаясь по дереву с поразительной скоростью; её ногти легко находили опору в коре. Если бы в этом лесу обитал какой-нибудь отшельник, он бы точно решил, что увидел дьявола, взмывающего на дуб подобно насекомому. — Твою ж мать, Рошин! Мне стоит оседлать тебя и отправить на королевские скачки в Аскот. — Породой не вышла. Давай, закидывай ногу. Вот так. Она усадила Поппи между своих разведенных ног и обхватила её за талию. Поппи буквально растаяла в этих объятиях, прислонившись головой к плечу Рошин. Отсюда она видела только ствол, листья да ветви, едва тронутые лунным светом сквозь туман. Воздух пах чище и влажнее, здесь его не оскверняла суета людей внизу — их грязь, тревоги, совокупления, сон и прочие дела. Здесь всё было не тронуто вещами, слишком низменными для ангелов. — Едва ли такая строгость необходима, — заметила Поппи, бесстыдно притираясь теснее и сжимая руки Рошин своими, чтобы усилить хватку. — Скоро станет необходима. — Губы Рошин были совсем рядом с ухом Поппи, её дыхание шевелило мелкие волоски. У неё был глубокий голос — из тех, что поднимаются от самого низа живота к горлу. Поппи гадала, как он звучал до того, как Кейн вытравила из неё ирландское наречие. Переливался ли он и прыгал или томно скатывался с языка? — Помнишь запах? — спросила Рошин. — Вкус воздуха? — Да. — Оно вернулось к ней мгновенно — это преображение, словно понюшка соли, пробудившая её затаившегося зверя. — Да, конечно. — Лови его в воздухе. Он близко. Это было так же просто, как впасть в транс. Поппи безошибочно определила источник — родник горячей алой крови прямо к северу. Она могла бы сорваться и быть там, в мгновение ока. Могла бы прыгнуть с дерева и не получить ни царапины. Могла бы в кровь разодрать кожу о сухой подлесок и тут же исцелиться вкусом того багряного нечто, что манило её. — Вот так, — проворковала Рошин, и Поппи осознала, что борется с ней, пытаясь пальцами разомкнуть хватку на своей талии. — Ты молодец. — Я хочу этого. — Она извивалась в её руках, притираясь лоном к твердой, неуступчивой коре под собой. Всё смешалось в одно: жар пульсирующей крови, кольцо рук Рошин, огонь в её собственных жилах и в животе. — Хочу. Хочу. — Дыши. Хорошо. Ты отлично справляешься. Похвала её погубит. Она издала стон, от которого содрогнулись деревья. — Тш-ш. Нас услышат и придут за нами, если ты будешь так кричать. Хорошо. Пусть придут, и Поппи разорвет их в клочья. Она вымажется в их крови и займется любовью с ночью и с Рошин, и они будут орать до хрипоты от этого страшного наслаждения. — Приди в себя, Поппи. Ты на дереве, со мной. Ты в безопасности. Люди так далеко, как только могут быть. Ты никому не причинишь зла. Вернись ко мне, Поппи. — Нет. — Она не могла. Не хотела. Сделать это значило бы вырвать из себя часть плоти, живую и пульсирующую. Её клыки были такими острыми. Между ног всё ныло, и она была близко, так близко... — Пожалуйста, Поппи. Ради меня. Голос Рошин омыл её чистой волной, серой, как море под грозовыми тучами. Во рту появился вкус соли. Она сглотнула раз, другой. В её разуме, запертом в жаркой плоти тела, возник островок прохлады. Она увидела деревья перед собой, почувствовала свои ноги, болтающиеся в четырех «длинах Поппи» над землей и ветками. А за спиной была Рошин — надежная Рошин, которая держала её, заботилась о ней и раз за разом смывала кровь с её тела с нежностью, от которой на глаза наворачивались слезы. Рошин, которая выглядела такой испуганной, когда Поппи пыталась затащить её в постель. Которая сейчас была прижата к ней так тесно, и, о боже... — Прости. — Поппи жадно глотала воздух. — Прости, я сейчас... я не могу остановиться, черт... — Волна накрыла её, вырвав стон из горла и пустив по ногам крупную дрожь. Стыд примешался к разрядке, удовольствие было унизительно обнаженным. Она плотно сжала губы, проглатывая звуки; щеки пылали от позора. — Я не хотела. Не знаю, почему так вышло. Прости меня. — Всё в порядке. — Голос Рошин звучал натянуто. Её руки всё еще крепко обнимали Поппи, но теперь они были одеревенелыми. — Не нужно извиняться. На всех это действует по-разному. — Она слегка кашлянула. — Думаю, на сегодня достаточно. Я покажу, как спускаться, а ты за мной. Поппи не позволила себе обидеться на то, что Рошин не снесла её вниз на руках так же, как затащила наверх. Она смотрела, смаргивая слезы, как Рошин прыгает и карабкается без неё — элегантная, безупречная и такая далекая. Конечно, Поппи упала. Конечно, Рошин её поймала. — Вот и всё. — Она поставила Поппи на землю и отступила с пугающей быстротой, словно Поппи была горшком, только что снятым с огня. Словно касаться её было больно. Они поплелись обратно в молчании. Ночи впереди оставалось еще много, полная луна сияла вовсю. Поместье, встретившее их, казалось чужим, кухня — перекошенной. Казалось, каждый предмет мебели сдвинулся на пять дюймов влево, а потолок стал выше на фут. — Прости, — снова сказала Поппи с отчаянием. — Я доставила тебе неудобства. — Нет-нет. — Рошин не встречалась с ней взглядом. — Не беспокойся обо мне. Твоя первая ночь прошла успешно. — Не может быть. — О да, — сказала Рошин, обращаясь к дальнему окну. — Завтра повторим. У Поппи всё упало внутри. — Может, не стоит? — Нет-нет. Самое время. Лучше, э-э, сделать это, пока погода еще мягкая. Любая погода была для них мягкой. Это было мучительно. — Рошин, я не знаю, как еще извиниться. То, что произошло на дереве... — Нет-нет. — Она отмахнулась от извинений жестом, который выглядел совсем не так непринужденно, как ей хотелось бы. — Мне нужно, э-э, заняться счетами. Буду в музыкальной комнате. Ужасно скучное дело. Паника нарастала в Поппи. — Рошин. — Не бери меня в голову. Может, ты хочешь что-нибудь почитать? — Рошин. Та развернулась и поспешила прочь по коридору, ни разу не оглянувшись.