Давно ушедшая во тьму

Глава 9 С «Франкенштейном» было покончено. — Ох, слава Тебе, Господи, — простонала Поппи, перелистывая последнюю страницу. Рошин одарила её недоуменной усмешкой: — Тебе не понравилось? — Нет-нет, книга хорошая. Жуткая. — Слишком жуткая? — Да не в том дело. — Поппи вытянула ноги, спихнув одеяло на пол. — Просто этот Виктор — редкостная сволочь, бесил меня всю дорогу. Стояла теплая ночь; лето окутывало поместье своим томным маревом. Цветы источали бесстыдные ароматы в густой, сладкий воздух. Поппи и Рошин открывали окна, подставляя лица нежному бризу, ловили ладонями заблудших пчел и выпускали их обратно на волю, за каменные стены. Когда они бегали по саду, их пальцы и лодыжки окрашивались в желтый цвет пыльцой, ладони — в красный кровью, между пальцами ног чернела земля, а клевер смягчал их путь. В Лондоне воздух сейчас был бы застойным, и господам приходилось бы вовсю трудиться батистовыми платками, утирая пот вперемешку с грязью. Здесь же, в Ковернли, лето было чистым и звонким — сокровище, сулящее щедрые дары и заслуженный покой. Жаловаться было не на что, даже Поппи, которая в этом деле была большой мастерицей. Единственной бедой оставалась сама Рошин. На прошлой неделе Рошин облачилась в свое запыленное одеяние «ворона в трауре» и отправилась в город. Её не было несколько часов, которые Поппи провела, нервно вытирая пыль по углам и стараясь не думать о тлеющих клочках бумаги. Вернулась Рошин с узлом одежды, прижатым к груди. Платья были белыми, голубыми и мягко-серыми, как зимнее небо в тучах. Сверху лежала длинная розовая лента. И еще одна, чуть другого оттенка — цвета румянца на щеках Поппи. И третья, потемнее и побогаче, почти красная. — Я не знала... — пробормотала Рошин, пряча лицо под полями шляпы. — Нужно было спросить тебя о цветах заранее. Но у нас есть иголки с нитками, да и шью я неплохо. А ты ведь упоминала, что хотела стать швеей? Я подумала, вдруг мы могли бы добавить немного твоего любимого розового. Она подняла голову; в её очаровательных серебристых глазах читалась робкая надежда, и у Поппи, бог весть почему, пошла носом кровь. Четыре дня спустя Рошин явилась с письмом, которое бесцеремонно сунула Поппи в руки. В нем женщина по имени Кармен заверяла Рошин, что глотать семя — вполне приемлемое занятие для вампира, если Рошин решит этим увлечься. Поппи хохотала до хрипоты, несмотря на всё более частые и громкие просьбы Рошин: «Заткнись, Поппи, ради всего святого». Весь тот вечер Рошин была раздражительной и угрюмой — так и хотелось запрыгнуть ей на колени и устроиться поудобнее, или хотя бы подначивать её до тех пор, пока она не улетит, нахохлившись, как расфуфыренный фазан. Поппи была доброй, поэтому выбрала второе. Поппи желала её — мучительно, всепоглощающе. Поппи не могла её получить, и это тоже было больно. По крайней мере, Лиззи прислала ответ, и это немного отвлекало. Письмо было полно того гневного облегчения, которое следует за настоящим страхом, а также требованием подробностей в самой решительной форме. Поппи написала мало. Так было проще. К тому же она не могла доверить бумаге ту нежную, цветистую чепуху о Рошин, которую ей хотелось бы излить, держи она перо сама. Мысль о том, что Рошин будет записывать похвалы самой себе, была невыносимой — особенно учитывая, что та не давала ни малейшего повода думать, будто ей нужно от Поппи что-то, кроме дружбы. Хотя, наверное, это было не совсем так. Мелькали намеки на то, что Рошин видит в ней не просто целомудренную спутницу. Мимолетные моменты нежности. Сладкие, редкие ночи, когда Рошин подпускала её чуть ближе, осторожно распутывая нити своих сокровенных историй. Голодные взгляды, которые она не могла до конца скрыть. Настоящая улыбка — с зубами. Поппи никогда прежде не приходилось так упражняться в терпении. Обычно стоило ей захотеть кого-то, как выяснялось, что и её хотят в ответ. А если нет — что ж, значит, не так уж сильно и хотелось. Легко избежать разбитого сердца, когда не тянешься к тому, кто не тянется к тебе навстречу. Рошин не тянулась. По крайней мере, пока, и уж точно было бы хуже, если бы Поппи попыталась подтолкнуть её руку — та слишком легко пугалась. Поппи была неуклюжей; если она двинется слишком быстро, то наверняка что-нибудь сломает. Нет, Поппи придется проявлять сдержанность, но она не привыкла к таким усилиям, а потому всё её существо буквально ныло. Пока что ей приходилось довольствоваться улыбками Рошин — редкими, драгоценными и с каждым днем становящимися всё длиннее. Вот и сейчас Рошин улыбалась именно так, прижимая к груди «Франкенштейна» со всеми его бумажными ужасами. — Таков твой вердикт роману? Франкенштейн отвратителен и заслуживает лишь презрения? — Мой вердикт таков: мужчины, стремящиеся к величию, — это мерзкие, самовлюбленные задницы, которых не заботит ничего, кроме собственного наследия. — В этом я могу с тобой согласиться. — Рошин откинула голову на спинку кресла, разглядывая её. — А монстр? — А что монстр? — Был ли он оправдан в своей жажде мести? И сам Франкенштейн — был ли у него иной выбор, кроме как преследовать свое творение после того, как оно начало убивать? Поппи не удержалась и закатила глаза: — Нам обязательно это обсуждать? — Что именно? — спросила Рошин с той едва заметной, пристыженной усмешкой человека, которого поймали на горячем. — Ты подсунула мне эту книгу, чтобы убедить меня перестать протестовать против твоего плана мести Кейн. — Неужели я была так очевидна? — Да. И безуспешна. — Не может быть. — Рошин выпрямилась, поджав под себя ноги. — Неужели Франкенштейн должен был позволить кровожадной бестии разгуливать на свободе? — Бестии! Я бы поспорила с этим определением. — А как иначе? — Существо, предрасположенное к любви, которое довели до ненависти! — У тебя великодушный взгляд на вещи. — И раз уж на то пошло, если Франкенштейн и его монстр должны олицетворять тебя и Кейн, то мне жаль расстраивать тебя, радость моя, но монстр — это ты. — Я не имела в виду прямого сравнения, — сказала она так, словно это было само собой разумеющимся. — Но Кейн создала тебя, так? Или, по крайней мере, превратила в то, чем ты сейчас являешься. Ты можешь называть себя омерзительным брутом, которого человечество гнушается. — Поппи снова закатила глаза, скорее для комического эффекта. — Я с этим не согласна, разумеется, но допустим, ради спора, что твоя склонность к человеческой крови ставит тебя вне приличного общества. Это прискорбно, не пойми меня превратно. Но, как и монстру, тебе всего лишь нужна компания. Он озлобился только потому, что был одинок. — Я была одна пятьдесят лет, — напомнила Рошин. — И я не убивала. — Несущественно. — Поппи отмахнулась. — Однако если ты настаиваешь, что ты — Франкенштейн... — Я ни тот, ни другой! Если я и кто-то из них, то смесь обоих. Это не должно было быть полным... — Тогда, полагаю, на тебе лежит ответственность разгребать собственное дерьмо. Но — и я знаю, что тебе трудно это усвоить — это не твоё дерьмо! — Она подняла руку, предупреждая возражения Рошин. — У Франкенштейна был долг перед существом, которое он создал. Ты не создавала никакого существа. Тебя укусили, с тобой дурно обошлись, а теперь ты хочешь ввязаться в бесконечную вендетту. — Я хочу предотвратить убийства других женщин. Полагаю, ты считаешь это пустяком. Поппи внезапно осенила мысль: — Так вот почему я здесь? — Ты... что? Она закусила губу, нащупывая неуютную теорию: — Монстру нужна была подруга. Франкенштейн не смог этого сделать, а Кейн — смогла. Так вот почему я здесь? Я должна была стать твоей парой? Рошин уставилась на неё так, словно это была не только самая глупая мысль, которую она когда-либо слышала, но и самая оскорбительная. — Нет. — А я и не против! — Она осеклась и поморщилась. — Ну, то есть против, конечно, но это хоть какой-то смысл, получше, чем быть обращенной просто потому, что я подвернулась под руку. В ту ночь, когда она меня укусила... она не говорила, почему собирается это сделать? — О, э-э... — Ты пыталась убить её до или после... Внезапно и с ужасающим толчком тело Поппи превратилось в нечто иное. Красное поднялось в ней — жаркий, страшный рой желания. Она почувствовала вкус жара, нос и рот затопило им. Кожа заныла, каждый волосок встал дыбом, каждая пора открылась в голодном молении. Она закричала — высоким, тоскливым воплем, взывая к богам. Дайте ей это, дайте, дай мне, дай мне, дай, дай. Что-то навалилось сверху, прижимая её к полу. Она ненавидела это. Хотела разорвать на куски. Ей нужно было вцепиться руками, кожей, ртом в этот предмет — в то, что было необходимо, в блаженную деталь, которая заполнит зияющую, рваную дыру в её пустой душе. Груз мешал ей, и она возненавидела его. Она зарычала, ногти заскребли по плитам, трескаясь и ломаясь до самого мяса. Жажда была в ней, на ней, сквозь неё. Она сама стала этой жаждой, и до глубины костей ей было больно оттого, что она не может получить то, чего так хочет. То, что ей нужно. Дай мне. Дай мне. Дай мне. Дай мне. — Дай мне! — Прости меня, Поппи, прости, — шептало это ужасное нечто, придавившее её к земле. Она извивалась и содрогалась. Это был её тюремщик. Её ненавистная преграда. Ужасный позорный столб, принуждающий к неподвижности. — Пусти! — закричала она; голос её был хриплым, сорванным, незнакомым и — правильным, потому что он был мощным, крепким и пел песню алого вожделения, жара, пламени и пепла. Перед глазами поплыла багровая пелена; она моргала, моргала и плакала. — Мне это нужно! Нужно! — Тише, прошу. Пожалуйста, Поппи. — Ладонь накрыла её лицо, и Поппи прокусила её насквозь. Сверху раздался вскрик, и она оказалась на свободе, бросившись к двери. Когда она схватилась за ручку, её сбили с ног; голова врезалась в мягкое дерево так, что оно треснуло и расщепилось. Тюремщик схватил её и потащил вглубь кухни; обломки ногтей доблестно скребли по камню, оставляя красные борозды. Лицо её было горячим и липким. Между ног тоже всё пульсировало, потому что алое, жар и желание теперь были повсюду — властная тяга, перекроившая мир. Она напьется, и она станет, и она будет. Она будет. Её снова прижали к полу; она билась и рычала, пытаясь вырваться, когда снаружи донеслись голоса добычи. — Из трубы дым не идет, — сказал кто-то маленький. — Какой дым, идиот? Лето же, — отозвался кто-то поменьше. — Ну да, но ты говорил, у ведьм есть котлы. Разве им не нужен костер для котла? — Я такого не говорил. — Говорил! — Ну, может, у них как у моей мамки: когда жарко, она очаг не топит, и мы едим всё холодное? Хлеб, сыр, овощи? — Думаешь, у ведьм есть холодные летние зелья? — Не смейся. Они же ведьмы. Могут делать что хотят. Запах красного стал ближе, наполняя рот Поппи густым мясным духом, пряным и живительным. Она зарычала — хищник в кустах, готовый к прыжку. Жажда стегала её по языку, вырывая его изо рта. Она чувствовала в воздухе вкус своей новой сути — зверя, который питается, живет и упивается алым. — Я всё равно в ведьм не верю, — сказал тот, что поменьше. — Знаю, — ответил маленький. — Ты это раз сто повторил. — Но если бы верил — а я не верю! — я бы подумал, что леди в черном — ведьма. — Какая еще леди в черном? — Та, что ходит на постоялый двор и к лавочнику. И моя мамуля... то есть мама говорит, что Луиза, дочка портнихи, сказывала, будто женщина в черном приходила заказывать платья, и они были ей велики и коротки. Так что если есть одна ведьма, значит, есть и вторая. — Я думал, ты в ведьм не веришь. — Не верю! Но если бы верил, я бы решил, что леди в черном — одна из них. У Поппи не осталось кожи. Ни кожи, ни костей — ничего, кроме лязгающего желания. Кровь создаст её заново. Она не может существовать без этого горячего алого в животе. Она видела только яркую кровавость, чувствовала только липкую тоску. Рот открывался и закрывался, щелкая в погоне за трапезой. Она зашипела, лягая воздух ногами. — Что это было? — пискнул маленький. — Что? — переспросил тот, что поменьше. — Я что-то слышал. — Ой, не будь малявкой. Я ничего не слышал. — Нет, послушай! Поппи плотно сжала губы. Если она издаст звук, добыча сбежит, и желание сожрет её саму. Она станет ничем, далекой звездой, точкой пустого света. — Видишь? Ничего. Перестань капризничать. — Наверное, ты прав. Давай подойдем поближе? Над Поппи её тюремщик крикнул: — Убирайтесь отсюда! Ярость захлестнула её, и она беспомощно завыла. Снаружи раздались вопли, запах начал удаляться, желание превратилось в боль и слабость. Она зарыдала от отчаяния по этой жизненно важной вещи — по тому, что сделало бы её той, кем она должна была стать. Без этого она умрет. Ей суждено умереть прямо сейчас, стать ничем, полностью разрушиться от этой трагической потери алого, жара. — Пожалуйста! — рыдала она. — Пожалуйста! — Тш-ш. Это только я. Всё пройдет. Обещаю. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! — Она ударила кулаком по камню и почувствовала, как хрустнула кость. — Ты погубила меня! Ненавижу! Чья-то рука гладила её по волосам и утихомиривала, и она была ей отвратительна. — Пожалуйста! Пожалуйста! Зачем ты это сделала? Я хочу! Я хочу! — Я знаю. Еще совсем немного. Они почти ушли. Потом мир потемнел. Возможно, кто-то открыл Поппи рот и влил в неё заячью кровь. Возможно, она проглотила её. Чьи-то руки касались её тела, ласкали, вытирали кожу мокрой тряпкой. Она открыла глаза и увидела кровь. Она ахнула: — Я кого-то убила... — Нет, — отозвался чей-то нежный голос. — Это твоя кровь. — Из глаз. — Она вспомнила красную пелену. — Кровь шла из глаз. Откуда еще? — Тебе нужно отдохнуть. — Откуда еще? — Из носа, рта, ушей и лона. Ты расшибла голову о дверь, там тоже рана. Крови было много, потому что мы недавно охотились, но дело не только в этом. Это остатки прежней еды покидали тело, освобождая место для человеческой крови, которой оно так жаждало. Боюсь, твои волосы все в ней слиплись. — Нужно принести ведро из колодца. — Она попыталась встать, но не смогла пошевелиться. Всё её тело казалось спутанным клубком веревок, распускающимся по краям. Какое счастье, что ей не нужно было дышать, — это усилие могло бы её окончательно разрушить. — Проклятье. — Ты слаба. Все силы вышли вместе с кровью. Разберемся с этим завтра. Я отнесу тебя в постель. — Нет. — Она ухватилась за чье-то предплечье. — Я испачкаю нашу постель. — Ох, Поппи. — Испачкаю. Иди сама. Просто принеси мне одеяло с кресла. Я посплю здесь. — Я тебя не оставлю. — Я, должно быть, выгляжу как страшилище. — Она с трудом приоткрыла слипшийся от крови глаз. — Я сделала тебе больно? — Нет, нет. — Рошин склонилась над ней. Сквозь дымку Поппи увидела забрызганную кровью грудь её рубашки. — Я тебя укусила? — Это всего лишь царапина. Рошин прятала руку за спиной. Поппи попыталась дотянуться до неё, но руки не слушались. — Я беспокоюсь за твои ногти. Ты их сорвала. — Я тебя укусила. — Горячие слезы прояснили взор. Рошин смотрела на неё с невыносимой жалостью. Поппи предпочла бы ослепнуть. — Я и представить не могла, что это будет так мучительно. Я хотела этого всем своим существом. Так сильно хотела. Я чудовище. Я слабачка. Рыдания сотрясли её. Она свернулась на полу, пытаясь стать совсем маленькой. Исчезнуть. — Тебе никогда не отучить меня от этого. Ты зря тратишь время. Оставь меня. Я не могу... я сломана. Я не справлюсь. Я не могу, Рошин. — Тш-ш. О, mo cuishle (ирл.: о, моя сладость). — Рошин легла рядом с ней, поглаживая липкие волосы и вытирая слезы. Поппи была слишком слаба, чтобы отстраниться. Жалкое зрелище. — Это моя вина. Мне следовало раньше подпустить тебя к людям. Я думала, если подождать, будет легче. Я ошиблась и причинила тебе боль. — Я не смогу. Я провалюсь. Не смогу. — Сможешь. — Рошин смахнула слезу согнутым пальцем. Поппи повернула тяжелую голову и увидела её глаза, похожие на монетки в два пенса. Они были так близко, и Поппи, в своем ничтожестве, захотелось стать еще ближе. Прижаться к коже Рошин и снова стать хорошей. — Рошин? — М-м? — Я знаю, что я вся в грязи, но ты... ты об-обнимешь меня? Хуже, чем жалко. Тощий червяк, высохший вдали от сада. — Да, — сказала Рошин, и голос её был подобен шуму дождя. — Конечно. Её обхватили руки, рядом было чужое тело, и она заплакала от горького ужаса этой минуты. От того, что ей придется жить дальше после такой боли. От осознания того, что в мире нет желания сильнее, чем её жажда человеческой крови. — Не думай обо мне плохо, — пробормотала она в испачканный лен рубашки Рошин. — Я этого не переживу. Спустя вечность Рошин ответила — так тихо, что слова были почти не слышны: — Я никогда и не думала.