Давно ушедшая во тьму

Глава 15 Поппи мрачно гипнотизировала холодный очаг, когда из спальни донесся ее имя — вскрик был высоким и отчаянным. — Я здесь, — отозвалась она. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вылетела Рошин. Она замерла на пороге кухни так резко, что ее едва не качнуло вперед. Рубашка перекошена, волосы рассыпаны по плечам. Она тяжело, судорожно сглотнула. Ее взгляд застыл. — Я думала, ты ушла, — прохрипела она. — Нет, — Поппи развела руки в стороны. — Я здесь. — А Кармен? — Уехала. — Куда? — Полагаю, обратно в Лондон. — Поппи пожала плечами. — В Венецию, в Будапешт. Хоть в Атлантиду. Рошин непонимающе моргнула. — Ты же должна была уехать с ней. — Ну, как видишь, не уехала. — Нет... — Она нахмурилась. — Не уехала? Поппи нетерпеливо указала на соседний стул. — Как лишняя спица в колесе. Сядь уже. Ты меня нервируешь. Медленно, осторожно переставляя ноги, Рошин подошла к стулу и опустилась на него. — Ты очнулась. — Очевидно. — Как твои ноги? — В порядке. — Поппи мельком глянула вниз. Ноги как ноги: крепкие, белые, такие же мягкие, какими стали после того, как перерождение содрало с них старые мозоли. — А что? — Они сгорели. — Что? — Сгорели дотла. — Рошин небрежно откинула со лба грязную прядь. — Ты оказалась на улице на рассвете. Свет коснулся твоих ступней, и они сгорели. Я не была уверена, что они отрастут заново. У Поппи подкатило к горлу. — Гадость какая. — Это было ужасно. — Взгляд Рошин блуждал где-то в пустоте: то ли зацепился за паутину, то ли за мышиную нору, то ли за призрака, забившегося в пыльный угол. — Ты была вся в крови. Я думала, в человеческой, но от тебя разило зайчатиной. И болезнью. — Она снова сглотнула. — Если бы ты убила тех людей, ты бы вернулась целой и невредимой. А я нашла тебя слабой, иссохшей, сморщенной. Без ног. Только две черные культи. — Ох. — Вот именно — «ох». — Глаза Рошин впились в нее; над очагом, закипая, дребезжал жестяной чайник. — Я пыталась кормить тебя кроликами, но ты не принимала их. Мне казалось, что я держу в постели труп, вливая кровь в твой раззявленный рот. В конце концов, ты начала глотать, но как раз тогда у тебя провалилась грудная клетка. Я стала давать тебе свою кровь. Только через неделю тебе стало хоть немного лучше. — Ты злишься, — догадалась Поппи, почувствовав странный, необъяснимый трепет в животе. Ноздри Рошин раздулись. — Ты чуть не погибла. — Но ведь не погибла же. — Нет. Не погибла. И что ты скажешь в свое оправдание? — Полагаю, я оказалась... не на той ноге. — Замолчи. Я знаю, что уже второй раз вытаскиваю тебя с того света без твоего на то позволения, но поверь — в этот раз мои терзания по поводу схватки со Смертью были куда скромнее. — Ужасно рада слышать, что не слишком запятнала твою безупречную мораль. — Конечно, запятнала! — Она всплеснула руками. — Ты хоть знаешь, сколько раз я проклинала тех крестьян в хижине за то, что они еще живы? Сколько раз я ругала тебя за то, что ты их не съела? В том доме было четыре души. Двое детей, и я все равно... — Она осеклась и заморгала. — Почему ты не уехала с Кармен? — Мне не понравились ее духи. — Поппи, умоляю. У меня нет на это терпения. — О, крошка, — проворковала Поппи низким, язвительным тоном. Рошин вздрогнула. — От меня так просто не отделаешься. — Я и не пытаюсь... — Она издала сдавленный звук, полный отчаяния. — Чего ты хочешь, Поппи? Ты же покончила со мной. Ты сказала, что уходишь. И все же ты сидишь здесь, в этом кресле, как призрак Банко. — Это тот, который разболтал сыну, что дядя спит с королевой? — Почему? — взмолилась Рошин. — Почему ты решила остаться? У Поппи должен был быть ответ. Беда в том, что любая простая истина покоилась на дне вязкого болота из тревоги и неясных, путаных чувств. Рошин скрестила руки на груди. — Только не вываливай всё сразу. — Дай мне подумать. Я проспала целый месяц. — Прости, прости. — Рошин откинула голову на спинку стула и закрыла глаза. — Если тебе это поможет... я теперь гораздо лучше понимаю, чего хочу я сама. — Мне плевать, чего ты хочешь, — соврала Поппи. Судя по лицу Рошин, ложь вышла паршивой. — Ты всё еще думаешь, что мне нужно время до весны, чтобы обуздать жажду? — Не знаю. В последний раз, оказавшись рядом с человеком, ты едва не испустила дух. Весьма веское доказательство. — Я никого не съела. — Да. — Рошин поджала губы. — Ты помнишь, как мы разругались в ту ночь? — С чего бы мне забыть? — Ну, у тебя сгорели ноги, и ты проспала месяц. Прости мне опасения, что в твоей голове могло всё перемешаться. — Я помню. — Рошин, свернувшаяся в плачущий комочек на полу, с лицом, искаженным виной. — Почему ты меня не остановила? — Это было не мое дело. — Чушь собачья! — Поппи ударила кулаком по бедру. Рошин вздрогнула. — Ты месяцами читала мне нотации, а как только выяснилось, что ты сама не святая, ты тут же раскисла. Я думала, у тебя есть характер. — Вот! В этом всё и дело! — Рошин ткнула в неё пальцем. — Как я должна делать то, что ты хочешь, если ты мне об этом не говоришь? Хочешь свободы? Хочешь пить людей? Пожалуйста! Я никогда не имела права тебя останавливать. Я пыталась исправить несправедливость. А теперь ты злишься, что я перестала делать то, что тебя поначалу так бесило! — Это меня не бесило. Это делало мне больно. Ты... — Голос ее сорвался. — Ты сделала мне больно. — О, Поппи. — Рошин потянулась к ней, но тут же отпрянула, прижав сжатые кулаки к себе. — Мне так жаль. — Жаль, — издевательски повторила Поппи, но шмыганье носом и слезы в голосе лишили слово всякой остроты. — Я думала, ты ценишь меня настолько, чтобы сказать правду. — Я должна была. С самого начала. — П-почему не сказала? Рошин потерла рот, подбирая слова. — Сначала — от стыда. Когда ты очнулась, я сама едва могла поверить, что сделала это. Казалось, если я промолчу, то этого вроде, как и не было. А потом, когда я узнала тебя поближе, я до смерти испугалась, что ты на меня рассердишься. — То есть мне отказали в правде просто потому, что ты не хотела, чтобы я ворчала? — Я прекрасно понимаю, какой эгоисткой была. Но Поппи, ты должна понять... — Она поморщилась, обхватив себя за локти. — Моя прошлая хозяйка сурово карала за любой проступок. Даже когда мне казалось, что я не сделала ничего дурного, я всё равно оказывалась виноватой. То я неправильно поняла ее негласное желание, то заговорила с другом, которого она внезапно возненавидела. Когда она злилась, она просто переставала меня замечать. Будто я была призраком. — Я бы так не поступила, — всхлипнула Поппи. — Разве я дала повод так думать? — Конечно, нет. Разумом я это понимаю, но кожа... — Ее пальцы пробежали по предплечьям, покрытым гусиной кожей. — Мои легкие. Это сидит во мне. В костном мозге. Не думаю, что я когда-нибудь от этого избавлюсь. И мы обе из-за этого страдаем. — Я ее ненавижу. Рошин пожала плечами. — А я — нет. — Нет? — Если бы всё было так просто — взять и возненавидеть. — А разве нет? — Я не всегда ошибалась. Иногда я поступала правильно. И когда это случалось, мир, словно снова озарялся солнцем. — Она выдавила слабую, горькую улыбку. — Я всё еще чувствую это, когда думаю о ней. Даже после всех этих лет морока. После того, как она отобрала мой язык, мою мать... и после всех этих убийств, конечно. Даже после всего я помню, каково это — когда она гладит меня по голове и говорит, что я молодец. — Она подняла на Поппи широкие, молящие глаза. — Насколько же я сломлена, раз до сих пор это чувствую? Что со мной не так? Медленно и осторожно Поппи подошла и села у ног Рошин, положив голову на ее нелепо костлявые колени. — О, крошка. — Мне так стыдно. — Только не за это. Никогда не стыдись этого. — Поппи погладила бедра Рошин, словно пытаясь разогнать кровь. — Эта женщина вывернула тебе мозги наизнанку. — Это не морок заставляет меня так чувствовать. Я уверена. — Есть и другие способы залезть человеку в голову. Дрожащими пальцами Рошин коснулась ее лица. Медленно убрала волосы со лба Поппи. Обвела контур носа. Согнула палец, лаская щеку. — Ты не представляешь, как я рада видеть тебя живой, — прошептала она. — Я думала... — Тш-ш. Ты слишком много думаешь. Будь дурочкой, как я. — Ты очень умная, Поппи. Тебе хватило ума не съесть тех людей. — Но не хватило ума сохранить ноги. И вот оно. Тонкая, беззвучная линия смеха — усталого и нежного. — Хватит ли у тебя сил на охоту? Они выпускали облачка пара в декабрьскую ночь. Луна тоже выдыхала туманный воздух, окутавшись дымкой. У зайцев стало меньше укрытий, зелень пожухла. Они спали, вялые, глубоко в норах, и даже не вскрикивали, когда их пронзали клыки. Они едва успевали проснуться, как уже были мертвы. Поппи слизывала их горячую кровь с губ и понимала: этого никогда не будет достаточно. Она никогда не перестанет жаждать чего-то более полного, густого, преображающего и яркого. Но она также знала — с той же уверенностью, с какой знала факт своего рождения и посмертия, — что если она хоть раз поддастся, пути назад не будет. Некоторые пьяницы могут пить. Другие твердят, что один глоток станет их погибелью. Поппи знала: первый же вкус человеческой крови заставит подземный источник внутри нее вырваться наружу, сокрушить берега и затопить всё вокруг. Поэтому она глотала заячью кровь и гадала, станет ли со временем легче. Рошин обвиняла Поппи в том, что та считает исполнение любого своего желания должным. Поппи смотрела, как пьет Рошин, и гадала: думает ли та так до сих пор? Видит ли она в Поппи всё ту же избалованную, распутную девчонку? Или ее сдержанность что-то изменила? Изменили ли черные культи вместо ног и провалившиеся ребра то, как Рошин смотрит на нее? Рошин в глазах Поппи изменилась точно. Картина стала полнее: больше красок, больше света и тени. Мутные пятна прояснились; то, на что Поппи раньше закрывала глаза, теперь требовало внимания. Вот она какая: способная на ошибку. Сдержанная. Напуганная. Женщина, которая дважды вернула Поппи с того света. Которая вычищала кровь из ее волос, отмывала живот и грудь. Которая бросилась бы к вратам ада, чтобы убить женщину, которую до сих пор любит, хоть и не признает этого. Не может признать. — Кармен купила новые кровати в спальни наверху, — неловко предложила Рошин. — Наверное, мне стоило сделать это еще несколько месяцев назад. Я уйду в транс наверху, если ты... — Ой, иди уже в кровать. — Поппи вытерла кровь с губ. — Обещаю, я не сделаю ничего предосудительного. Они легли рядом, как в то самое первое утро: скованно, на расстоянии друг от друга. И когда транс окутал Поппи, она приняла его как старого друга.