Давно ушедшая во тьму

Глава 19 В первый месяц своего пребывания в «Выводке» Поппи почти не покидала комнаты. Кармен заботливо снабжала её кроликами — в саду за домом стоял специальный садок — и составляла ей компанию, но со временем даже её терпение истощилось. В четвертую пятницу Поппи в Лондоне, едва взошла луна, Кармен объявила, что более не намерена потакать тому, что она метко окрестила «самовлюбленной хандрой». — Ты даже с остальными не познакомилась, nena (фр.:детка), — укоряла она, демонстрируя кролика, который, как было ясно дано понять, станет последним поданным в постель. — Массимо уже прозвал тебя Ла Травиатой. — И что это значит? — Ничего хорошего. А теперь приведи себя в божеский вид. Пора влиться в «Выводок». Поппи понуро сдалась. Даже если хандра и была соразмерна горю (Лиззи как-то говорила ей, что брошенной любовнице полагается срок траура, равный половине длительности отношений), гостьей она была паршивой. О глубине её отчаяния — и, возможно, о странности пребывания в особняке, который когда-то был её собственностью, — свидетельствовал тот факт, что она не почувствовала острого желания вымыть Кармен полы и расцеловать ей пятки в ту же минуту, как увидела свои новые покои. Разумеется, комната была изысканной. Кармен называла её «Розовой опочивальней», и название это было столь точным, что казалось излишним. Стены были оклеены обоями «туаль» с цветочным узором: бесконечные гирлянды роз взбирались от плинтусов к карнизам — вертикальный сад, соперничать с которым могла разве что темница Спящей Красавицы. Высокие окна драпировали двойные тяжелые портьеры — цвета молодого горошка и пыльной розы, — подвешенные на латунный карниз с металлическими цветами на концах. Паркет, гладкий как зеркало, смягчал баснословно дорогой восточный ковер весенне-зеленых и выцветших красных тонов. Кровать под балдахином была величественной, вырезанной из... ну, из какого-то дерева. Поппи никогда не разбиралась в древесине, но готова была поверить, что этот дуб или бук добыли в сказочном лесу — так тепло он сиял. Напротив кровати туалетный столик отражал её личное крушение: клок желтых волос, торчащий из-под груды розовых и зеленых одеял. Честно говоря, бывало и хуже. Поппи видела себя после бурных ночей, когда сползала с кровати с пересохшим ртом и звоном бубенцов в голове. Два года назад, в разгар весны, она лицезрела свою опухшую физиономию, когда сенная лихорадка превратила её веки в абрикосы, а нос забила тиной. Сейчас всё было иначе. Ото лба до подбородка она выглядела в точности так же, как и в день своего обращения. Здесь, в безупречно чистых зеркалах во весь рост, которых они были лишены в Кавенли, Поппи была прекраснее прежнего: гладкая, по-вампирски фарфоровая кожа стала единственным свидетельством её родства с новой «семьей». Какое унижение. Если уж женщине суждено быть несчастной, она должна хотя бы выглядеть подобающе. Но у вампиров не бывает мешков под глазами или лопнувших сосудов. Они не обкусывают шелушащуюся кожу с сухих губ, обнажая алую плоть. Вампиры не топят печаль в заварном креме и джине, чтобы затем исторгнуть их из себя в ходе болезненного и унизительного ритуала очищения. У неё даже сердце не могло по-настоящему разбиться — как оно разобьется, если оно не бьется? И вот она встала, поворчала и позволила Кармен застегнуть на ней платье — несомненно, лучшее из её гардероба. — Это же ветошь. — Кармен провела длинным пальцем по розовой ленте. — Мы подберем тебе вещи поприличнее. — У меня нет денег. — Я начала откладывать свои первые средства в шестнадцатом веке. Поверь, у них было предостаточно времени, чтобы обрасти процентами. — Она цокнула языком, разглядывая себя в зеркале и поправляя серьги. — Ты бы уже давно знала о наших финансах, если бы потрудилась хоть раз выйти из своей проклятой комнаты. — Извинение чего-то стоит? Кармен задумчиво вонзила шпильку в темную тяжелую массу своих волос. — Может быть, для тебя. Сгорая от стыда, Поппи последовала за хозяйкой дома вниз по парадной лестнице в уютную гостиную. Там, смущаясь, она представилась собравшимся. Там был Валентин — тот самый, с сеанса позирования нагишом. Как выяснилось, он был французом и не утратил общего презрения ко всему английскому. — Стиль д’Орсэ, — едко заметил он, поймав взгляд Поппи, прикованный к его вызывающе щегольскому жилету и галстуку. — То, что весь этот остров пал под чары жалкого Браммелла, еще не значит, что я должен следовать их примеру. Там был легендарный Массимо; широкая улыбка озаряла его волевое смуглое лицо. Он приветствовал её громогласным «Buongiorno!», за которым последовал каскад поцелуев в щеки и один весьма фамильярный щипок. На нем была расшитая голубая мантия поверх желтой нижней юбки — он объяснил, что нечто подобное женщины носили лет сто назад. Из угла комнаты Валентин следил за каждым его движением. Там были Кароль и Захра. Кароль, как она объяснила, была русской, и именно поэтому любила прикладываться к смертным, пьяным от водки (судя по всему, это была их старая шутка). У неё было круглое лицо с азиатскими чертами и утешительно-прямолинейные манеры. Рядом стояла Захра — темнокожая, с ямочками на щеках, невероятно радушная; копна её кудрей была втиснута под шелковый цилиндр. Обе женщины были в сюртуках и брюках и держали тяжелые снифтеры с бренди — исключительно ради эффекта. — Мне тоже следовало надеть сюртук? — спросила Поппи. — Я чувствую себя совершенно не к месту. — Исключено, — заверила её Захра. — Ты выглядишь прелестно, подруга. Это розовая лента? Если найдешь платье в точности такого оттенка, я просто лишусь чувств. Члены «Выводка» болтали так, как могут только старые друзья: понятные лишь им шутки, недосказанные мысли, которые подхватывал и заканчивал следующий. Истории передавались, как лакомые кусочки, проявления нежности — как глотки вина. Несмотря на неловкость, после месяца затворничества, Поппи почувствовала, что её затягивает. Массимо был добродушен, Кармен — невозмутима, Захра — весела, а Кароль — честна, и все они нашли для неё место. Валентин был то едок, то неразговорчив, но никогда не проявлял открытой враждебности; его присутствие прорезало почти удушающее внимание, как уксус прорезает вкус жирной рыбы с картошкой. Часы проходили в приятной компании. Поппи должна была быть в восторге. Как бы Рошин чувствовала себя в такой компании? Ослепила бы она всех своим остроумием? Нет, конечно, нет. Она бы сидела рядом с Поппи, рука в руке. Она позволила бы Поппи блистать, а потом они вернулись бы домой вместе, и Рошин сказала бы, что та была очаровательна. А Поппи ответила бы Рошин, что всё это — до последней капли — было ради неё. Поппи поняла, что ей почти нечего сказать. Ближе к рассвету в комнату вошла группа слуг — горничные и лакеи. — Ах, спасибо, что присоединились к нам. — Кармен встала, приветствуя вошедших. — Поппи, это наши друзья. Сегодня мы будем пить их кровь. Правила таковы: пьем из запястья, проглатываем глоток, прежде чем сделать следующий, и останавливаемся, как только почувствуем похлопывание по голове. Джейн, мы с тобой покажем. Горничная отделилась от группы и с явным нетерпением подскочила к Кармен. Кармен наклонилась и поцеловала её в губы — медленно и дразняще. Колени у девушки подогнулись, она охотно протянула обнаженную руку. Кармен хищно усмехнулась, обнажая клыки. Она взяла девушку за запястье, медленно вдыхая запах плоти от ладони до локтя, водя носом по нежной коже. Из другого конца комнаты Поппи видела, как бешено колотится пульс у девушки. У неё самой потекли слюнки. — Умница, — проворковала Кармен и укусила. Реакция последовала незамедлительно. Горничная застонала; пока Кармен пила, она беспомощно ласкала себя сквозь юбки. Она дрожала всем телом, прижимаясь к собственной руке. Другая горничная, поддавшись порыву, обхватила подругу сзади, поддерживая её и лихорадочно поглаживая, пощипывая соски и лижа шею. Когда конвульсии начали затихать, девушка подняла руку и похлопала Кармен по голове. — Прекрасно, — сказала Кармен девушке, которая лениво улыбнулась ей в ответ. Она бережно перенесла обессиленную смертную на ковер и уложила у камина, на прощание нежно поцеловав, а затем вернулась к остальным замершим в ожидании слугам. Поппи поперхнулась. Воздух пах железом. Грудь тяжело вздымалась. В памяти вспыхнули серые глаза. — Я возьму кролика, — услышала она собственный голос. — Я бы предпочла кролика. Кармен склонила голову, в её взгляде мелькнуло беспокойство. — Ты уверена? — Да, я... да. Спасибо. Валентин поднял взгляд из своего темного угла. — Я покажу ей садок. — Не стоит... — Всё в порядке. Идем, nouvelle. Она последовала за ним в залитый лунным светом сад, где в клетках копошились и попискивали жирные зверьки. Она вытянула одного и с наслаждением укусила, сублимируя в его горячей крови всё свое желание и горе. — А ты не будешь? — спросила она, скорее из вежливости и нервозности, так как Валентин смотрел на неё как-то слишком понимающе, что было не совсем уютно. У него были светлые глаза, синие, как весеннее небо. Глядя в них, она, наконец, поняла, почему чей-то взгляд называют «пронзительным» — не мечи, а иголки. Целый букет иголок. Он покачал головой. — Там, внутри, есть один человек, которого мне нравится кусать. После этого у него в панталонах становится мокро. — Прелестно. — Неизмеримо. — Он примостился на скамье, его взгляд буквально дырявил её платье. — Ты не пьешь человеческую кровь? — Нет. — Почему? Она облизнула губы и сглотнула. — Наверное, боюсь, что мне это слишком понравится. — Ах вот как. — Он выгнул бровь. — Отказываешь себе в удовольствии из страха, что оно поглотит тебя без остатка. — Разве это не лучше, чем быть поглощенной? — Англичане. — Он издал пренебрежительный звук. — Абсолютное отсутствие самообладания. — Надо полагать, ты в этом эксперт. — Она отбросила обескровленного кролика. — Как ты можешь находиться рядом с ним? Его глаза расширились, но спорить он не стал. — Как? Или почему? — И то, и другое. — Ну, «как» — это просто: я лучше буду с ним, чем без него, поэтому запрещаю желаниям сломить меня. Того, что он считает меня другом, своим лучшим другом, — этого достаточно, потому что так должно быть. А «почему»? — Он пожал плечами. — La même chose. По той же самой причине. — Как ты это выносишь? — А как бы я вынес альтернативу? — Он встал, стряхивая невидимую пыль с брюк. — Дам тебе совет, nouvelle. Жизнь наша долгая. Ужасающе, чудовищно долгая. Ты, ma chérie, можешь никогда не перестать любить её. Возможно, она вернется к тебе. Возможно, нет. Как бы то ни было, тебе нужно жить. — Он смахнул соринку с плеча с подчеркнуто скучающим видом. — Советую начать.