Давно ушедшая во тьму

Глава 20 Она старалась изо всех сил. Посещала светские рауты, где её представляли как кузину Валентина из-за границы; всю ночь он шипел ей на ухо, чтобы она держала рот на замке, иначе её, как он выражался, «скотские манеры» выдадут их игру с потрохами. Кароль и Захра водили её в закрытые клубы, где привечали гостей, как в мужском, так и в женском платье; однажды они вырядили Поппи в сюртук и покатывались со смеху, когда её грудь едва не лопнула по швам. Массимо брал её на танцы, кружил по мюзик-холлам, и его широкая улыбка сверкала ярче бриллиантов. Она смеялась, смеялась и смеялась. С Кармен было проще всего. Они ходили в оперу и в притоны для «молли», к тайным игорным столам с заоблачными ставками и в захудалые кабаки. Кармен знала всех, и её принимали почти везде. Она старалась избегать балов, составлявших костяк сезона («слишком опасно», — поясняла она, указывая на свою точеную челюсть), но в остальном, казалось, бывала всюду. Еще она любила вечера дома и вскоре начала учить Поппи живописи. Как выяснилось, у Поппи не было таланта ни к чему, кроме рисования цветов, но ей нравилось слушать объяснения Кармен: про пигменты и масла, про натяжку холста и про то, как осторожно нужно направлять волоски кисти, чтобы белое пятно стало гребнем волны, а мазок желтого превратил багровый потек в солнечный луч. Это напоминало ей долгие ночи у очага, когда она прилежно штудировала «Монаха», на лету заучивая очертания слов. Она читала запоем, потому что это напоминало ей о Рошин. Она бросала чтение, потому что это напоминало ей о Рошин. В каждой комнате, куда бы она ни входила, Поппи искала глазами монетки в два пенса и сияние темных волос. Ловила слухом певучую поэзию едва уловимого акцента. Впадая в транс, она неизменно возвращалась в Ковенли, в объятия женщины, которая жила, жила и жила. Иногда она наблюдала за Лиззи. Тайком от всех. — Куда это ты собралась? — спросил Валентин, завидев, как Поппи на цыпочках крадется к двери в один из вторников. — Ты вольна приходить и уходить когда вздумается, знаешь ли. Необязательно вести себя как ребенок, которому назначили час возвращения. Она туже затянула завязки шляпки. Это была самая темная вещь в её гардеробе — неприметного серо-голубиного цвета, который не то чтобы маскировал её, но и не привлекал внимания. — Тебе-то что за дело? — У тебя любовник? Она склонила голову — кокетливый жест, который, как она надеялась, намекнет на такую возможность. — Допустим. — Вовсе нет. Я вижу это по твоим глазам. Ты слишком печальна. — Может, мой любовник и вгоняет меня в печаль. — В твоем сердце есть место лишь для одной трагической любви за раз. Ты недостаточно сложная натура для большего. Она не сразу поняла, оскорбили её или нет. — Тебе разве не пора куда-нибудь идти? — И куда же ты посоветуешь? — Он положил руку на бедро с видом полнейшей непринужденности. Её терпение лопнуло. — Да хоть в задницу себе загляни, для начала. — Вряд ли мне для этого нужно твое приглашение, — пробормотал он, любуясь своим безупречным маникюром. Она фыркнула и покинула дом, стараясь не хлопать дверью. Газовые фонари вывели её из Мейфэйра, но по мере того, как она углублялась в знакомые кварталы, улицы тускнели. Здесь господа, навещавшие рабочих девок, платили местным факельщикам за двойную услугу: освещенный путь и сохранность карманов. Поппи больше не нуждались в газе или огне, чтобы видеть — с её-то новыми глазами. Да и внимания на неё особо не обращали. Так работал дар Массимо: он оберегал её даже в одиночку, вдали от остального Выводка. А может, помогал и внешний вид: заурядный серый цвет, спрятанная грудь, скрытые волосы и лицо без грамма белил. Она не была ни шлюхой, ни покровителем, ни нищенкой, ни невинной девой. Ни девой, ни матерью, ни старухой. Никто, бесшумной походкой пробирающийся сквозь лабиринт переулков. Сделав серию привычных поворотов, она нырнула в подворотню, взобралась на стену и подтянулась на плоскую крышу здания, где ютились жалкая книжная лавка и несколько убогих меблированных комнат. Из своего гнезда на вершине мира она могла подглядывать в окно и наблюдать, как то и дело мелькает рыжая голова. Как бледная женщина пудрит лицо перед туалетным столиком. Как подруга занимается своими делами. А утром, когда солнце начинало всходить, она могла проскользнуть в окно, оставить на столе мешочек с монетами и исчезнуть прежде, чем кто-либо её заметит. На третью ночь бдения она поняла, что не одна. — Это крайне неудобно, — произнесла Захра, поправляя жилет и откладывая трость. — Неужели ты не могла выбрать какую-нибудь милую парковую скамью? На ней был темно-синий сюртук, палевые казачьи панталоны и блестящие кофейно-коричневые гессенские сапоги. Путешествие вверх по фасаду здания не прошло бесследно: светлые меловые полосы перечеркивали сюртук, а панталоны украшали темные пятна. Она, как и все остальные в «Выводке», одевалась безукоризненно. То, что она отважилась на столь жуткое осквернение своего костюма ради Поппи, было неожиданно трогательно. Поппи почти не проводила времени с Захрой наедине; та и Кароль были неразлучной парой. Впрочем, Захра ей нравилась. У неё всегда находилось что-то умное, что можно сказать, и звучный голос, чтобы это произнести. У неё был не столько акцент, сколько иной ритм, музыкальность в речи. Одни слова звучали высоко, другие — низко, а иные падали так, словно их смахнул со стола озорной кот. — Почему бы тебе не пойти и не поговорить с ней? — пропела она вполголоса. — Зачем ты за мной следила? — потребовала ответа Поппи, одновременно раздраженная вторжением и рада компании. — Я не делаю ничего дурного. — Нет-нет, разумеется. — Захра сняла цилиндр. Её волосы были уложены тонкими косичками вдоль черепа; у лба они были узкими, а к затылку утолщались. Тугой, аккуратный узел из кос покоился у основания шеи. — Мне просто было любопытно, куда ты направляешься. Знаешь ли, когда-то я была следопытом. — Ты выслеживала меня? Она качнула головой, ничуть не раскаиваясь. — Не-а, просто шла следом. Гадала, куда ты ходишь. — Могла бы и спросить. — Так показалось проще. — Она присела, положив шляпу рядом. — Кармен велела мне оставить тебя в покое. — И тебе не пришло в голову её послушаться? У Захры были живые темные глаза — из тех, что словно специально созданы для лукавого бессловесного общения. — Моя логика такова: если ты вольна делать что хочешь, то и я вольна. А если хочешь, чтобы я отвалила, так и скажи — «отвали». — Она поиграла бровями. — Мне отвалить, nouvelle? Редко кому удавалось так обаятельно навязать Поппи свое общество, особенно, будучи слегка занудным. Обычно это была прерогатива самой Поппи. Что ж, в компании другого «художника» всегда приятно находиться. — Значит, ты была следопытом в армии, — констатировала Поппи, предугадав торжествующую усмешку, которой Захра её одарила. — В нескольких армиях, — подтвердила та. — Была наемницей, пока не встретила Кароль и не посвятила свою жизнь роскоши и греху. Ты знаешь об Амине? — Нет. А должна? — Все должны. — Она откинулась назад, устремив взгляд куда-то вдаль. — Моя королева. Я служила ей и народу Заззау долгие годы, пока меня не обратили. Не было воина бесстрашнее и лидера могущественнее. Но ваша крошечная малокровная страна никогда этого не поймет. — Она поджала губы и презрительно цыкнула. — Это была женщина-вселенная. — Ты любила её? — Конечно. Она была моей королевой. — Как любовницу? Она усмехнулась, наслаждаясь личной шуткой. — Свою жизнь я ценила всё же больше. — Почему ты уехала? — Ну, в Англии есть кое-что, чего не было в Заззау. Поппи наблюдала, как из ближайшей трубы вырвался густой сернистый столб дыма. — Устричные бары? — Облака. — Она словно попробовала слово на вкус, коснувшись клыка розовым языком. — Не то чтобы я сильно возражала против ночи, но я люблю погожий серый полдень. — И туман? — Он отвратителен. — Она поежилась от удовольствия. — Обожаю его. Так почему бы тебе не поздравить свою хорошенькую рыжую подружку-минетчицу? — Ох, я не знаю. — Она подтянула колени к груди и уложила на них подбородок. — И что я должна ей сказать? — Да что угодно, — бросила Захра так, будто это было проще простого. — Раньше на этот счет существовали правила. Способы удержать людей от лишнего шума. Но Бессмертный Совет давно канул в лету, так что всё на твое усмотрение. Твоя рыжая подружка вынесет правду? — Думаю, да. — А ты сама? — тихо спросила она, и Поппи пришлось отвернуться. — Не понимаю, о чем ты. Захра не спешила с ответом, давая звукам улицы подняться вверх, словно пару над кипящим котлом. — Помню, как сама билась над этим. Объясняла своим смертным друзьям, кто я такая. Зная, что для них меня, как человека, больше нет. Это была последняя точка в повести о моей смертности. Чернила высохли. — Она смахнула соринку с брючины. — Как же давно я не была в дозоре. Совсем забыла, какое это грязное дельце. — Я не ненавижу то, кем я стала. — Я тоже, — заверила её Захра. — Но ты ведь всё еще нечто новое, верно? Ты изменилась. И не в одном смысле. — А что, если я ей теперь не понравлюсь? — Ей было всего пятнадцать, когда она встретила Лиззи. Сейчас она чувствовала себя так же: маленькой, напуганной и жаждущей близости. — Она единственная, кто заботился обо мне, когда я была человеком. Я бы хотела остаться для неё прежней. — Можешь сказать ей, что это ты оставляла ей деньги. Это точно расположит её к тебе. — Меркантильная душа, — пожурила её Поппи. — О, и весьма неплохая. — Глаза Захры смягчились. — Я не могу указывать тебе, как быть. Ты еще младенец, который только пробует мир на десну и плачет, когда лезут новые зубы. — Отвали. — Тебе положено совершать ошибки. И ты их совершишь. Я понимаю, что воспоминания о твоей рыжей подруге слишком дороги, чтобы тратить их на ошибку. Но подумай вот о чем. — Она развела руками. — Ты всё еще очень хорошенькая. Поппи беззлобно толкнула её в плечо. — Захра? — Да, дорогая? — Посидишь со мной еще немного? — Конечно. — Она заглянула в окно к Лиззи, и её глаза округлились. — Кажется, я в присутствии мастера. Скажи-ка: ты сама такое практикуешь? А то в следующем месяце намечается одна вечеринка… Перевод выполнен группой: «Перевод сапфичных историй» https://t.me/sapphicbooks29