Давно ушедшая во тьму

Глава 23 В том, что в частный отель «Браунс» вошла женщина, не было ничего необычного. В отличие от прочих лондонских клубов, дам здесь не выставляли за порог. Поппи не считала это триумфом. Она вовсе не стремилась стать «своей» в клубной среде. В её скудных познаниях об этих заведениях клубы — за исключением тех благословенных прибежищ, что привечали исключительно «молли», — были местами, где мужчины собирались, чтобы поздравить друг друга с благородным происхождением. Именно в этом разреженном воздухе поместное дворянство обсуждало эксплуатацию рабочего класса и славило свою склонность к прелюбодеянию за бокалом бренди, который стоил дороже, чем жизнь Поппи — по крайней мере, её прежняя жизнь. Было возможно — нет, весьма вероятно, — что все политические решения принимались именно в этих обставленных с изыском комнатах; расправы над реформаторами и мятежниками фактически ратифицировались за партией в бильярд. Будь на то её воля, она бы сровняла каждый такой клуб с чертовой землей. Вполне возможно, она просто нервничала. По крайней мере, выглядела она по—щегольски. Массимо помог ей выбрать платье — желтое, его любимое — и лично затянул на ней корсет. — Эти юбки — одна морока, — ныла она. — Целую вечность буду выбираться из этого дурацкого тряпья. — Это часть танца. — Он сильно потянул за шнуровку, и воздух со свистом вырвался из её легких. — Это затягивает соблазнение. Сейчас она была благодарна и за слои нижних юбок, и за лавандовый пелисс. Они создавали дистанцию между ней и суетливой толпой. Ей не нужны были доспехи, но в них был смысл, особенно когда она одна. Особенно когда все вокруг — люди, полные густой алой крови, вкус которой она почти ощущала. Подземный поток бурлил в её костях. Она вибрировала; мышцы и кожа трепетали с невидимой скоростью крыльев колибри. Она была струной скрипки, натянутой слишком туго. Коснись её кто-нибудь — и она вскрикнет. Оказаться здесь, за пределами привычного круга, было тошно до скрежета зубовного. Одно дело — трахаться с другом в собственном доме, пока внизу бушует оргия. Совсем другое — навещать незнакомую женщину в её жилище с явным намерением уложить её в постель. И более того: одно дело — жить среди вампиров в городе людей, и совсем другое — находиться в компании человека без страховки в виде другого вампира, готового вмешаться, если она всё испортит. И! Совсем уж иное дело — совершать сразу два новых поступка в новом месте, имея призрака за спиной. — Ты здесь хорошо смотришься, — произнес призрак, проводя бесплотными пальцами по мраморной стене. — Может, тебе стоит вступить в клуб? Она могла бы вступить в клуб. В конце концов, это было бы хоть каким-то делом. Как и это свидание — чем бы оно ни было. Магия песни друидки в исполнении Ла Греко развеялась еще прошлой ночью. Трепет, который Поппи ощущала в том бальном зале, слушая властную повесть о призыве мира, исчез. Она хотела его вернуть. Она была здесь, чтобы погнаться за ним, чтобы что-то почувствовать, черт возьми, потому что Рошин было плевать на собственную жизнь, и Поппи не собиралась покорно принимать ту же унылую участь. Похожий на привидение слуга проводил Поппи к номеру и мягко постучал. Поппи знала, что избалована элегантностью дома «Выводка», но в этих якобы роскошных апартаментах её снова поразил контраст. Обстановка Ла Греко была, если не подбирать вежливых слов, скудной. Простые обои на стенах, кессонный потолок и мягкая мебель блеклых тонов. Стол для письма, снабженный бумагой, ножом для писем, пером и чернилами. Окна, чтобы в них смотреть, и шторы, чтобы их зашторивать. Два года назад Поппи решила бы, что попала в сказочный дворец. Сегодня ей было скучно. Ла Греко была, пожалуй, самым ярким пятном в комнате. Её платье было кричаще-пунцовым, с пузырящимся повторяющимся узором, ползущим по бокам — словно модистка пыталась запечатлеть рубин, брошенный в бокал с шампанским. Она элегантно прислонилась к какому-то неопознаваемому предмету мебели, чьи очертания почти полностью поглотило её платье. Губы были накрашены красным — нынче это не в моде, но для театральной особы простительно. Это пренебрежение приличиями, стоило признать, было весьма подкупающим. — Мисс Кавендиш. — Ла Греко поднялась, протягивая руки. Поппи пожала их и получила легкий поцелуй в каждую щеку. — Как чудесно снова Вас видеть. — Прошу, зовите меня просто Поппи. — Она сняла пелисс и оставила его в руках. Слуг, чтобы подхватить его, не было, и она заранее отчитала себя за одну лишь мысль о том, что это признак невнимания. В конце концов, она пришла на тайное свидание. Не у всех есть штат прислуги, чтобы хранить их секреты. — Тогда ты должна звать меня Орсолой. — Певица снова заняла свой «трон», подобрав пышные юбки и указывая на освободившееся место на чем-то, оказавшемся софой. — Садись, прошу. Я думала велеть подать чай, но ты ведь, разумеется, не пьешь чай. Поппи застыла, так и не донеся зад до сиденья. — С чего вы это взяли? Орсола заговорщицки улыбнулась. — Нам ни к чему эти маленькие игры, Поппи. Я знаю, кто ты. Знаю, кто твой кузен. Я не впервые сталкиваюсь с вашим братом и не думаю, что в последний. Горло Поппи перехватило. — Я не совсем понимаю, о чем вы. — Ах, ну конечно. Моя ошибка. — Волосы Орсолы были гладко зачесаны назад — сияющая коричневая волна. Линия челюсти была острой, как нож. — Значит, ты вовсе не пьющее кровь создание ночи? — Нет. — Паника обожгла язык Поппи, горячая и кислая. Никто её к этому не готовил. А должны были. Страх сменился гневом: почему Кармен, Валентин или кто-то еще не сказали ей, что делать, если человек начнет намекать на правду? На миг она страстно возжелала силы гипноза Кейн — и тут же почувствовала тошноту. — Какое нелепое утверждение, — выдавила она в отчаянии. — Значит, не бессмертное существо? Нет? — Орсола поджала губы. — Не женщина со змеиными клыками? Она могла уйти. Ей хотелось уйти. Хотелось нутром — вернуться домой, забиться под одеяло и болтать с призраком, сотканным из безумного одиночества. Первый же выход в свет в одиночку — и её тут же раскусили. Не будь она в центре этого плотного, вонючего города, она бы закричала. — Мне пора уходить, — сказала она вместо этого. — О боже. Боюсь, я перегнула палку. — Орсола нахмурилась; её хорошенький красный ротик был манящим, как цветок бегонии. — Я не хотела причинить тебе неудобство. Совсем наоборот. — О... ох? — Я не хочу, чтобы ты пряталась от меня. Только ради этого я и упомянула об этом. Мы не сможем чувствовать себя непринужденно, пока между нами такая ложь. Слон Крылова, да? Поппи понятия не имела, кто такой Крылов и при чем здесь слон. — Понимаю. — Поэтому, прошу, — продолжала Орсола. — Если ты не хочешь признаваться — я пойму. Но если ты скажешь правду, я не причиню тебе вреда. Я лишь хочу узнать тебя. Она вспомнила Лиззи, спотыкавшуюся в своей комнате у Минны, совершенно не замечавшую своего невольного зрителя. Захотела бы она тоже узнать Поппи? Возможно ли вообще быть увиденной до конца? Могут ли её холодная кожа и безмолвное сердце не быть тем, за что ей вечно приходится оправдываться? — Да, — сказала Поппи, внутренне содрогаясь от признания. К черту всё. — Вы правы. — Ага! — Орсола торжествующе хлопнула в ладоши. — Я так и знала! — И ради этого Вы пригласили меня в свой отель? Чтобы подтвердить теорию? — Не считай меня столь — как бы это выразиться? — ограниченной в средствах дознания. — Она откинулась на спинку, разглядывая Поппи сквозь густые ресницы. — Я могла бы навести справки. Что я и сделала, самую малость. Похоже, свет считает тебя приятной особой, и только. Полагаю, так и задумано? Первичный страх улетучился, и она смогла рассмотреть, что же делает Орсолу такой интригующей. Эта женщина добровольно заперлась в комнате со своим естественным хищником. Дрожь предвкушения пробежала по бедрам Поппи. — Честно говоря, — промурлыкала она, — я не уверена, стоит ли мне Вам рассказывать. Певица капризно надула губки. — С тобой совсем не весело! — Вы говорите, что встречали таких, как я, раньше. О ком речь? — О, ну что ж. — Орсола расправила платье на коленях с безошибочно узнаваемым трепетом артистки перед выходом на сцену. — В Милане у меня был покровитель. Пожилой мужчина по имени синьор Бланко. Он приходил слушать моё пение вечер за вечером, сидел в ложе один. Я чувствовала его взгляд на себе каждый раз, когда выходила на сцену. Я знала, что скоро он сдастся. — Сдастся? — Оставит то, что удерживало его в ложе и не пускало в мою гримерную. Через месяц я нашла его там с розами в руках. Его кожа была... — Она сладострастно вздрогнула, втягивая воздух сквозь зубы. — Его кожа была само совершенство, точно шелк. Точно фарфор. Почти нереальная. А то, как он двигался... как дикая кошка. Медленные движения быстрого зверя. Я знала, что он может раздавить меня в своих ладонях, если захочет. — О, — сказала Поппи и поморщилась. Орсола давала представление. Меньшее, что она могла сделать — это проявить участие. — Как... бодряще. — Он стал моим спутником, — продолжала Орсола, не обращая внимания на реакцию. — Он возил меня по всему миру. Его укус был... — Она снова вздрогнула. — Это было величайшее наслаждение, которое я когда-либо знала. — Что с ним стало? Лицо Орсолы окаменело. — Несущественно. — Она поправила складку на юбке Поппи оценивающим жестом. — Не будем больше о нем. Ты здесь. Это главное. — Да. И в связи с этим... — М-м? — Орсола провела пальцами по корсажу Поппи. Там было столько ткани, столько костей. Поппи ничего не почувствовала. — Почему именно Вы пригласили меня сюда? Уголки губ Орсолы поползли вверх. — Разве это не очевидно? — Конечно, но... Вы ищете наслаждения на одну ночь? Или чего-то большего? — Зачем нам быть такими серьезными? — Орсола провела кончиком пальца по шву на груди Поппи, едва задевая ногтем верхнюю часть её грудей. — Мы здесь ради компании, разве нет? Разве не этого желают все? — Конечно. — Она выдохнула, преодолевая собственное напряжение. Звезда наслаждения мерцала где-то впереди. — Ну же, покажи мне, как целуются певчие птицы. У Орсолы были мягкие губы, податливые и нежные. Поппи умела читать поцелуи, и этот был написан буквами в три фута высотой: «Возьми меня. Веди». Это было нетрудно; Поппи могла исполнить любую партию в танце или не исполнять ни одной. Высшей радостью для неё было дарить удовольствие партнеру. Перед ней была роскошная женщина, привыкшая к изысканным вещам. Поппи могла стать такой вещью — на одну ночь. Она покрывала поцелуями шею Орсолы, осознавая опасность по мере её приближения. Здесь была кровь, и она давила на её чувства. Орсолу это, казалось, не беспокоило, она подставляла свою неповрежденную кожу. Она застонала, и звук завибрировал под губами Поппи. Почти два года Поппи была так осторожна, так осмотрительна. Здесь было рискованно. Духи Орсолы пахли опасностью: белладонна, болиголов и сонная одурь. Горькая наперстянка. Аронник. Проглоченная целиком луковица нарцисса. Дрожь угрозы вскипела в крови Поппи. Во рту скопилась слюна. — Сегодня ты укусишь меня, — прошептала Орсола. Шок словно обрел пальцы, чтобы оттащить Поппи назад за волосы. — Нет. — Я тебя обидела? — Нет. — Вся её кожа пела. Нужно успокоиться. — Я не употребляю человеческую кровь. Орсола наклонила голову. — Но это же жизненная сила твоего рода. — Необязательно. — Так что же ты пьешь? — Кроличью кровь. — Ей нужно было уходить. Нужно встать и покинуть это место. Она поискала взглядом призрака, ожидая подсказки, но тот исчез. Ну конечно, гаденыш. Это он умел лучше всего. — Если Вы пригласили меня ради укуса, то я вынуждена Вас разочаровать. Мне стоит... Рука Орсолы метнулась, быстрая как змея, и вцепилась в руку Поппи. — А ты пугливая, не так ли? Скажи, почему ты не хочешь меня укусить. Поппи умела лгать. Не была мастером, но и не пасовала. Но что-то в этом моменте — то ли безликость комнаты, то ли пристальный взгляд Орсолы — напрочь лишило её этого навыка. — Не могу. — Не можешь? — Не стану. Я могу сделать другое... — Погоди. — Орсола наблюдала за ней. Волоски на руках Поппи приподнялись. — Я чувствую, что эта тема причиняет тебе боль. — Да. Думаю, мне лучше вернуться домой. Орсола покачала головой, прижимая язык к небу и издавая серию тихих сочувственных цоканий. — Пожалуйста. Позволь мне извиниться за неучтивость. Я так жаждала принять у себя еще одну вампиршу. В своем восторге я забыла, что вы все — личности, не так ли? И никто не похож на другого. — Спасибо. — Она ответила на улыбку Орсолы, как смогла. — Вы очень понимающая. — Возможно. — Орсола поднялась и подошла к окну, туда, где раньше стоял призрак. Она посмотрела на узкую улицу. — Если пожелаешь, мы можем остаться друзьями. Ох, черт, слава богу. — Я бы этого очень хотела. — Позволишь мне последний вопрос на тему твоего, э-э, воздержания? Возражать не стоило сил. — Конечно. — Почему ты сделала такой выбор? Ах — я вижу, что расстроила тебя. Полагаю, это не просто вопрос, это Тот Самый Вопрос. — Именно. — Однако Орсола не забирала слова назад. Воцарилась тишина. В конце концов, Поппи сдалась, понимая, что единственный выход — это правда. — У меня нет самообладания, когда дело касается человеческой крови. Если я выпью из вас хоть каплю, боюсь, я не смогу остановиться. Медленная улыбка расплылась по лицу Орсолы. — Хорошо. — Простите? — Я должна еще раз извиниться перед тобой, Поппи. Ранее я была не совсем честна. Холодок пробежал по спине. — О чем вы? — О том, что у меня не было иных мотивов, кроме простого общения. — Улыбка аконита, обнажающая все зубы. Платье красное, как ягода падуба. — Если Вы надеетесь на покровительство, я с радостью это обсужу, — натянуто предложила Поппи. — Интимные отношения не являются обязательным условием для... — Нет-нет. Не этого я добиваюсь. — Она отодвинула стул от письменного стола и села. Поппи была рада дистанции. Ей хотелось большего. Ей хотелось, чтобы между ними был город, целый океан. — Синьор Бланко дал мне обещание. Но не сдержал его. Я ищу того, кто сдержит. — Что за обещание? — Бессмертная жизнь, конечно. — Она провела тыльной стороной ладони по шее, груди, затылку. — Мой синьор говорил, что сделает меня своей невестой. Своей королевой. А потом в один прекрасный день он исчез из моей жизни. А я всё старею, Поппи. Стены начали сжиматься, вздуваться посередине, окна перекосились. — Это слишком большая просьба. — Неужели? — Орсола лениво постукивала ногтями по столу. — Ты слышала мое пение. Представь, что этот голос никогда не увянет. Никогда не умрет. Публика сможет слушать меня сотни лет. — А как насчет того времени, когда Вы не поете? — Поппи метнула взгляд на дверь. — Что, когда Вы не сможете выходить на свет или больше не сможете есть? — Мой синьор прекрасно жил без таких пустяков. Меня лишили моего дара. — Это не то, что положено Вам по праву. — Прошу прощения? Она тосковала по призраку. Тот мог бы что-нибудь вставить об иронии судьбы. — Мне жаль, что синьор Бланко не обратил Вас, но я не могу сделать этого для Вас. Я не хочу быть грубой. — На самом деле ей было плевать на грубость, но она была шлюхой достаточно долго, чтобы знать: осторожное слово — это разница между горстью монет и пощечиной. Конечно, она могла бы разорвать эту женщину в клочья, но защитный инстинкт сидел слишком глубоко, чтобы осознать собственную ненужность. И к тому же, кровопролитие было бы нескромным. Кровь. Будет столько крови. — Просто я Вас не знаю, — сказала Поппи. — Я не знаю, каким вампиром Вы станете. Не знаю, нежны ли Вы, терпеливы ли, умеете ли сдерживаться. Мне некуда Вас везти, чтобы научить контролировать свои порывы. Я вынуждена отказать. Я ухожу. Ла Греко шевельнулась с ужасающей, почти неуловимой скоростью. Поппи моргнула — и в руке женщины оказался нож для писем. Свет отразился от металла, когда он полоснул по запястью Ла Греко, там, где переплелись зеленые вены. Кровь брызнула из раны, окропляя белую бумагу и полированное дерево. Звук был как от плевка на мостовую, а вид — как у пиршества. — Откажи мне теперь, — прорычала она, и красное закапало на её платье, окрашивая его в черный. — Пей меня. Осуши меня. Измени меня. — Нет. — Запах жег ей горло и глаза, как дым, как живой огонь. Ей было жарко, её трясло, руки тянулись сами собой, живя своей жизнью. Она могла выпить. Могла выпить из этой женщины, осушить её почти до дна и вернуть к жизни собственной кровью. Или могла пропустить последнюю часть и высосать её досуха, оставив пустую оболочку в наказание за самонадеянность. Ради мести — ведь та взяла лозу и вытянула поток оттуда, где Поппи похоронила его глубоко в земле. Орсола Греко хотела петь вечно. Она больше никогда не запоет, когда Поппи покончит с ней. Поппи выпьет из неё всё, заберет её голос и запоет так прекрасно, что ангелы зарыдают. Она выпоет свою кровь в ночь и потребует мира из этого хаоса. Из этого побоища. Она станет богиней ночи. Укроти пылкие сердца. Укроти дерзкий порыв. Она прикажет явить ей лик богини, без покрова, без облака. — Ты не понимаешь, что натворила. — Голос её превратился в хриплое, дикое рычание. — Ты погубила себя. — Губи, — зарыдала Орсола, высоко и надрывно. — Губи нас обеих. Они были вместе. Поппи, должно быть, метнулась к ней, потому что она оказалась у окна, рядом с креслом, где всё еще сидела Орсола, зажав ладонью сухую часть кровоточащей руки. Кровь выплескивалась в такт ударам спешащего сердца Орсолы, заливала её рукава, пропитывала их. Поппи могла бы прижаться ртом к ткани и сосать, испачкать губы, точно турецкими румянами — и быть такой красивой, с этой кровью внутри и снаружи. Она могла бы стать прекрасной, воззвать к богине и забрать всё. — Да! — закричала Орсола. — Пей, vampira! Пей меня! — Где ты, призрак? — отчаянно прошептала Поппи. — Что ты думаешь обо мне теперь? Никто не ответил. Она ненавидела быть одна. Ненавидела, ненавидела. Она оказалась на другом конце комнаты, у двери; она что-то опрокинула, что-то стеклянное или керамическое, большое и безликое, и оно разлетелось на полу тысячью осколков. Лицо её было мокрым. Глаза кровоточили. Комната подернулась красной дымкой, и это было прекрасно — так ярко, так сочно. Лицо Орсолы изменилось, ярость исказила рот и раздула ноздри. — Ты не смеешь отказывать мне, чудовище. Кровь была у Поппи между ног, кровь капала изо рта, текла из носа. Она слабела. Орсола приближалась. — Стой на месте, — предупредила Поппи, и губы её задрожали. Она гадала, не синеют ли они. На них было столько кроличьей крови. Она не умрет здесь. Боже, как она хотела крови Орсолы. Хотела до безумия. Она могла её получить. Могла позволить ей поглотить себя. Рошин ушла. Орсола здесь, совсем близко, совсем рядом. Перед ней рука, и от неё пахнет красным, пахнет человеком. Поппи открыла рот и лизнула.