Давно ушедшая во тьму

Глава 22 — Тебе нужно какое-то занятие. Поппи перевернулась на спину. Час назад она удалилась в свою спальню, сославшись на необходимость отдохнуть — благородная ложь, которой потакал весь «Выводок». Ну, почти весь. — Тебе нужно чертово занятие, — повторил Валентин. — Разве я не говорила, — проглухоманила Поппи из-под подушки, — что меня нельзя беспокоить? — Я тебя не беспокою. Я составляю тебе компанию. Она выглянула из-за подушки, щурясь от ярких красок Валентина. Тот стоял во всем великолепии: фиолетовый жилет, расшитый золотой парчой, шелковый галстук нежно-желтого цвета, открывающий полоску кремовой кожи на горле. Она чувствовала аромат его лавандовых перчаток. Стоило признать, в её оклеенной розовыми обоями спальне он смотрелся весьма уместно — денди-бабочка высшей пробы, свивший гнездо среди цветов. — Занятие, значит? — Она неловко примостилась среди тяжелых одеял. — Разве я не отрабатываю свой хлеб? — Я не имел в виду заработок. — Это удачно. К профессиональному труду я не приспособлена. — Кроме одного безупречного навыка. К несчастью, сейчас ты разбазариваешь его совершенно бесплатно. — Ой, ты просто завидуешь, что я тебя не «прокатила». — Она приподняла одеяло, приглашая его. После минутного колебания он нырнул к ней. Он был натянут как струна, словно уличный кот, впервые познавший милость домашнего уюта. Она погладила его по загривку; волоски на шее кололись, как трава после заморозков. — Я всем порчу настроение? — Да. Она громко хохотнула. — Не подслащивай пилюлю, дорогуша. Режь правду-матку. — Заткнись. Мы терпели твою депрессивную фазу сразу по приезде. Но то, что ты снова впала в это «коричневое уныние» — уже чересчур утомительно. Она содрогнулась. — Терпеть не могу это выражение. «Коричневое уныние». Звучит так, будто я валяюсь в собственном дерьме. — Если отбросить грубость, то метафорически это довольно точное описание. — Умеешь же ты поднять девушке самооценку. — Я... — Он напрягся еще сильнее. — Я не славлюсь мягкостью. Прошу прощения за... — Да замолчи ты. — Она прижалась к нему. Ощущение было такое, словно обнимаешь завернутое в шелк полено для камина. — Я обязана идти? — Обязана. — Он похлопал её плоской ладонью. — Завтра вечером прием, и ты мне нужна. Лорд Трокмортон — ты его помнишь — пригласил оперную певицу, которую я до смерти хочу увидеть. Сопрано. Она должна была петь Норму в дебюте, но что-то случилось. Несомненно, что-то трагическое. Я уже забыл. Возможно, она тебе так понравится, что ты решишь потратить часть этих чудесных денег, которые ты игнорируешь, и станешь покровительницей искусств. Мы наденем на тебя одно из новых платьев. Разве это не будет мило? Ах да. Платья. Всего шесть, сшитых специально для Поппи. «Выводок» пригласил весьма сговорчивую модистку, которая соглашалась работать в неурочные часы и глазом не моргнула, когда её проворные пальцы коснулись ледяной кожи Поппи. С ней пришли двое дюжих молодцев, нагруженных рулонами ткани. Эффектным жестом они раскатали по паркету отрезы переливчатого шелка — цвета неуловимо менялись, превращаясь в лужицы магического эликсира. Поппи ахнула от такого изобилия, глаза слезились от яркости, спорившей с дневным светом. Она трогала розовые и голубые ткани и в положенный срок оказалась облачена в кринолин и затянута в корсет так туго, что оставалось лишь порадоваться отсутствию нужды в дыхании. Две недели спустя прибыли готовые наряды. Целое море желтого, розового и фиолетового. И другие вещи, вспомогательные, но сшитые не менее тщательно: мелкие стежки облегали изгибы дневных платьев, как горные козы — уступы скал. Кармен называла их «простыми», хотя они были бесконечно далеки от простоты. Даже белье было изысканнее всего, что когда-либо принадлежало Поппи. — Сколько мы на это спустили? — спросила Поппи у Кармен, с опаской разглядывая себя в зеркале. В светлых цветах нового платья она остро напоминала себе фарфоровую статуэтку, которую Минна держала в спальне. Настоятельница тряслась над ней, как над волшебной лампой Аладдина. В глазах Минны девушка могла осквернить эту вещь, просто взглянув на неё. Увидь Минна Поппи сейчас, её бы хватил удар. — Не думай о цене, — ответила Кармен, разглаживая невидимую складку на юбке Поппи. — Мы можем позволить себе гораздо больше. — Тебе не нравятся платья, — заметил Валентин, устраиваясь поудобнее в немыслимо уютной постели Поппи. — Дело не в том, что я не считаю их красивыми. Считаю, конечно. — Естественно. — Просто на стоимость одного такого платья я могла бы кормиться и снимать жилье лет пять. Легко. — Тем лучше, что теперь твои стандарты жизни выросли. — Ты не понимаешь, о чем я. — Это ты не понимаешь, — парировал он. — Ты жила в нищете. Теперь тебе не нужно этого делать. — Он погладил покрывало в качестве доказательства. — Если ты перестанешь злиться на свою удачу и начнешь её ценить, возможно, ты найдешь то, что принесет тебе радость. — И что же это? — Nouvelle, — протянул он. — Я оказал тебе великую услугу, распознав твои проблемы. Неужели я должен их еще и решать? Она надулась. — Какая от тебя вообще польза? — И мгновением позже: — Помоги мне выбрать, что надеть на этот проклятый прием. Следующим вечером она оказалась в нежно-голубом платье с бледнолицым белокурым французом под руку. Особняк Трокмортонов находился в шаговой доступности, всего в паре кварталов от краснокирпичного дома «Выводка» в Мейфэре. Поскольку солнце уже клонилось к закату, а Кармен настояла, чтобы к каждому платью Поппи прилагался подходящий зонтик, они решили пройтись пешком; Валентин уворачивался от лучей под полями шляпы. И всё же несколько упрямых лучиков настигли их обоих, обжигая кожу, которая затягивалась, стоило им ступить в тень. Поппи сняла перчатку и с изумлением наблюдала, как её обнаженные пальцы покрываются волдырями, а затем снова становятся безупречно гладкими. Волдыри — исцеление. Волдыри — исцеление. — Прекрати, — прошипел Валентин. Она замерла. Голос Валентина звучал пугающе тонко. — Я тебя обидела? — Не делай так. — Он опустил голову, поля шляпы скрыли глаза. — Не при мне. Она примирительно погладила его напряженную руку. — Ну же. Это ведь безобидно. — Не вводи это в привычку. Я знаю, жизнь кажется тебе скучной, но я не позволю тебе стать одной из тех трагических вампирш, которым нравится проверять, как далеко простирается их бессмертие. Есть способы получше, чтобы что-то почувствовать. — О, — сказала она и надела перчатку. — Ох. Он издал многострадальный вздох. — Просто постарайся насладиться вечером, ладно? На первый взгляд, наслаждаться было чем. Зал, в который их провели, был великолепен: величественный, с высокими потолками. Гирлянды обвивали бра в форме львиных голов, чьи хвосты переплетались с бронзовыми лапами. Публика была одета поразительно: юбки с безумными узорами и расцветками ползали по полу, точно бесцельные жуки, обрамленные пышными рукавами-буфами и увенчанные слоями воздушных лент. А еда... Неважно, что Поппи не могла есть — она могла хотя бы глазеть на птифуры и бисквиты, на сладости, рассыпанные точно драгоценные камни. Лучшее шампанское, искрящееся в хрустальных бокалах, запретное, как плоды с гоблинского рынка. Под руку с Валентином она фланировала сквозь толпу. Странный дар Массимо окутывал их, точно марля. Кивок цилиндра здесь, рука в перчатке, поднятая в знак приветствия, там. Дорогой Валентин и его кузина, с которыми когда-то пересекались в гостиной, на скачках или по другому приятному поводу. Милые люди, совершенно не подходящие для сватовства. Почему? Анализировать это было бы бессмысленно. Не для того были созданы Валентин и его милая пышная кузина. Они были нужны для круга по залу, для взгляда, для обмена остротами — чтобы, едва скрывшись из виду, быть совершенно забытыми. Оставалось лишь общее ощущение приятности: смутное лицо, отзвук грудного смеха. Чудесная компания, всегда желанные гости. Если честно, это немного раздражало. Светская болтовня и так пуста, но под покровом милосердного заклятия Массимо всё это дело превращалось в крошечную, ничтожную трату приличного вечера. Не то чтобы Поппи горела желанием быть узнанной или питала иллюзии насчет своего влияния на окружающих. Просто она чувствовала себя здесь бесцельной, вот и всё. Когда её компанию покупали, она становилась той, кем желал её видеть мужчина с кошельком. Это, по крайней мере, было делом. Это было понятно — опознаваемая сделка с четкими правилами, свой маленький церемониал. Жизнь с «Выводком» была сложнее. Несомненно, она была кем-то в их доме, но она никак не могла понять — кем именно. Радости в ней хватало лишь на короткие промежутки. В остальное время она была обузой. Призраком в запертой комнате, точно брошенная невеста из страшной сказки, угасшая от разбитого сердца. Тоскливая сентиментальность, к тому же не слишком оригинальная. Был лишь один год, один миг, один человек, который превратил Поппи из набора осколков в единое целое, и хватка этого воспоминания едва не уволокла её обратно в постель. — Валентин, — проныла она ему в плечо. — Нам обязательно оставаться здесь так долго? — Тебе разве не весело? — Я бы душу отдала за один птифур. Он окинул её взглядом с головы до ног. — Каннибализм. — И всё же. — Не хнычь. Сейчас нас ждет награда. — Он указал на небольшую сцену, где расположились музыканты с инструментами из сияющей меди и дерева, отполированного до зеркального блеска. — La dama прибыла. На сцену вышла женщина в белом платье с длинным шлейфом цвета пролитого молока. Темные волосы венчал венок из ярких бегоний — розовых в сердцевине, с красной каймой, настолько совершенной, что лепестки казались вышитыми сказочными швеями. Талию женщины охватывал пояс из мерцающей бронзовой ткани, подчеркивающий изгибы фигуры; из того же материала были сделаны короткие рукава и отделка на запястьях. Глаза её были большими и круглыми, лицо — воплощением трагического благочестия, руки молитвенно сложены на груди. — Она кто по роли? Валентин инстинктивно шикнул на неё. — Жрица друидов. Ох, чтоб тебя, ну конечно. — И о чем она будет петь? — Взывает к богине луны, чтобы та сохранила мир. — Между кем и кем? — Галлами и римлянами. — А кто такие галлы? — Я — галлы. — Ты француз. — Ты утомительна. — Он цыкнул языком, коротко поразмыслил и сдался. — Я буду тебе переводить. Думаю, тебе это понравится. — Он помедлил. — Я бы хотел, чтобы тебе это понравилось. Поппи была тронута. — Потому что тебе нравится? — Нет, потому что, возможно, опера вытащит тебя из этой проклятой кровати. А теперь молчи. Музыканты подняли инструменты, призывая к тишине, которая дымкой окутала зал. Женщина стояла в центре, высокая и белая, как греческая колонна. Она глубоко вздохнула, коротко кивнула, и оркестр заиграл, следя за человеком с плавно движущимися руками. Должно быть, он был своего рода колдуном, извлекающим звуки кончиками пальцев и кистями рук, отбрасывая их за спину, точно полы платья. Струнные выводили переливчатый ритм, напоминающий зеленые холмы — мягкие и бескрайние. Поверх них взмыла флейта — точно голубь, не пикирующий, а скользящий, неумолимо стремящийся к далекому солнцу. Поппи почти забыла о женщине, пока та не открыла рот и не вдохнула; веки её дрогнули, ноздри расширились. Первая нота была чистой, как рассвет, острой, как наточенное лезвие, безупречной, как застежка платья на одну-единственную пуговицу. — Пречистая богиня, — прошептал Валентин на ухо Поппи. — Сребрящая эти древние священные растения. Мелодия изменилась, стала тверже. Просьба. Требование. — Обрати к нам свой прекрасный лик, — переводил он. — Без облака, без покрова. Волоски на руках Поппи встали дыбом. На сцене женщина покачивалась, обхватив плечи руками, словно смиряясь перед лунным божеством, богиней женщин. Поппи почти видела эти персты серебристого, мерцающего света, ласкающие какое-то поле, странное место в нигде, где дикая земля росла беспрепятственно, не подстриженная, не прирученная. Где босые ноги шлепали по клеверу и маргариткам, уворачиваясь от кроличьих нор и колючек утесника. Где нимфы наполняли ночь, целуясь под звездами, которые содрогались от безумного касания их губ — звездами, которые были так бесконечно далеки и так бесконечно завистливы. «Чудесно», — сказала бы Рошин, будь она сейчас рядом с Поппи. Она была бы в черном, как плакальщица, и, не отрываясь, смотрела бы на друидку. «О! Как чудесно звучит эта музыка». — Укроти, о, богиня, — переводил Валентин. — Укроти пылкие сердца, укроти дерзкий порыв. И пролей на землю тот же мир... — Многовато ярости для мира, — заметил «призрак» внутри Поппи. — Она ведь не ждет мира, верно? И не заискивает перед ним. Она его требует. Он ей необходим. Она не может без него жить. Нам знакома эта жажда, не так ли? Жаждать покоя посреди страшной бури. В собственной голове. В собственном сердце. — ...Пролей на землю тот же мир, коим ты правишь в небесах, — закончил Валентин, когда небесная музыка растаяла в тишине. — О боже. Ты что, плачешь? — Мне нужно с ней познакомиться. — Поппи взяла у Валентина платок и промокнула глаза; она была слишком потрясена, чтобы присоединиться к аплодисментам. Это было дико, словно из другого мира. — Я должна с ней поговорить. — Угомонись, nouvelle. Сейчас она переоденется во что-то более подходящее и выйдет к нам. Она надулась, вытирая нос. — А мне нравилось то облачение. — Не могу понять почему, — сухо заметил он, — но в этом есть что-то весьма сапфическое. А, вот и она. Вблизи она оказалась не такой высокой, как на сцене, но с Поппи было довольно высоких женщин. У певицы было мягкое овальное лицо и широкие карие глаза — такие круглые и полные, что между радужкой и нижним веком виднелась полоска белка. Она сняла цветочный венец; цветы скрывали заплетенный пучок, который теперь венчал её макушку. Вокруг неё уже теснилась толпа желающих познакомиться, но благодаря магии Массимо (или, возможно, полному пренебрежению Валентина к чужому комфорту) им удалось пробиться. — Прошу прощения, La Greco. — Он изобразил элегантный поклон. — Позвольте представить мою кузину, Поппи Кавендиш. Поппи, это мисс Орсола Греко. Мисс Греко, моя кузина стала вашей страстной поклонницей. — Я никогда не слышала ничего подобного. — Поппи взяла женщину за руку и сжала её. — Ваш талант экстраординарен. — Grazie, мисс Кавендиш. — У мисс Греко был сильный акцент, похожий на акцент Массимо, но более звучный — с округлыми гласными и энергичными согласными. Говоря, она вытягивала губы трубочкой, словно целуя слова перед тем, как выпустить их в воздух. — Вы слишком добры. — Она коснулась рукой ключиц — жест, который можно было принять за смирение, но в нем читалось чистое, безыскусное удовольствие. Поппи это в ней обожало. — Вы часто бываете в Ла Скала? — Никогда. — Валентин чувствительно ткнул её локтем в бок. — Э-э, то есть, боюсь, давно не была. — О, вы должны вернуться. В следующем сезоне я буду петь Анну Болейн. Поппи почувствовала укол разочарования, который была слишком измотана, чтобы скрыть. — Значит ли это, что вам скоро нужно уезжать? По лицу мисс Греко расплылась понимающая ухмылка. — Не так уж скоро. — Другие поклонники начали откашливаться и тесниться, напоминая о себе. — Мисс Кавендиш, не желаете ли вы навестить меня завтра вечером? Я остановилась в частном отеле «Браунс» на Дувр-стрит. — Это совсем рядом, — вставил Валентин. — Моя кузина сочтет за честь принять ваше приглашение. — До встречи, мисс Кавендиш. — Мисс Греко еще раз пожала ей руки и повернулась к потному от волнения мужчине, жаждущему выразить свое восхищение. — Навестить её в отеле? — прошипела Поппи, когда Валентин потащил её прочь. — О чем мне с ней говорить? Я же ни черта не смыслю в опере! — Сомневаюсь, что вам придется много разговаривать. — Он зевнул в кулак. — Пойдем домой. Я совершил свой добрый поступок на сегодня и совершенно выдохся.