Давно ушедшая во тьму

Глава 28 — Ты уверена, что это разумно? — Валентин снял пушинку со своих брюк. Он скинул туфли и развалился на кровати Поппи, нещадно сминая подушки. — Я же помню, в каком виде ты к нам явилась в первый раз. — Откуда тебе знать? — отозвалась Поппи из-за туалетного столика, пока Сара вытягивала целую армию шпилек из её прически. — Я первый месяц вообще из комнаты не выходила. Он цокнул языком. — Вот именно, это я и помню. Как ты там чахла. А когда всё-таки спустилась, зрелище было прискорбное. Тень самой себя. Сиротка под дождем. Сара фыркнула: — Охотно верю. — Уж ты-то в заблудших сиротках толк знаешь, — задумчиво бросила Поппи. — По мне, так единственная причина, по которой ты сидишь в этом кресле, а я стою за спиной, — это то, что ты вампирша, а я нет, — отрезала Сара, освобождая последнюю шпильку и встряхивая рассыпавшиеся золотистые волны. — Так что нечего тут важничать. — Она шутливо щелкнула Поппи по затылку. — Сточная кровь. — Я же обещала, что обращу тебя, когда тебе стукнет двадцать пять. — Поппи прищурилась на отражение Сары. — Ну, в тридцать. — А я тебе ответила, — четко проговорила та, — что еще не решила. Так что кончай покушаться на мои вены. — Ладно-ладно. — Валентин поднял руку. — Что бы мы ни говорили по поводу этой Рошин, ты всё равно сделаешь по-своему, Поппи. Я не настолько наивен, чтобы ждать иного. Но всё же позволь напомнить, пока мы здесь: мы твои друзья. — Он многозначительно взглянул на Сару. Та закатила глаза, но кивнула. — Мы твои друзья, Поппи Кавендиш, и мы будем рядом, чем бы всё это ни кончилось. — Я знаю, чем это кончится. — Она уставилась на себя в зеркало. В одной сорочке и с распущенными волосами она выглядела точь-в-точь как в Кавенли. Она надеялась, что этот вид... сработает. Исправит что-то или разрушит так окончательно, что игнорировать это станет невозможно. — Она снова примется бегать за Кейн, мы вернемся в Лондон, и жизнь потечет своим чередом — так же, как она текла последние пятнадцать лет. — А Годфри оставим топать пешком, — Сара улыбнулась приятной фантазии. — Пусть читает мне лекции о приличиях с полными башмаками грязи. — Молчи, чудовище. Поппи, я знаю, ты убеждаешь себя, будто тебя вполне устраивает такой финал. Но так ли это на самом деле? — Его скулы напряглись, а зубы обнажились в гримасе предвкушаемой боли. — Подумай сама. Ты сохла по этой женщине пятнадцать лет. И вот она здесь. Идет к тебе в спальню. — Ты беспокоишься за мою добродетель? Он хмыкнул: — Не паясничай. — Валентин, дорогой мой. Я предельно серьезна. — Она взяла щетку и принялась за спутанные волосы. — Какое бы предостережение ты ни готовил, считай, что оно запоздало. Сара пристроилась рядом с ним на кровати, вытянув ноги и придвинувшись поближе. Она привязалась к Валентину с первого же дня своей службы в «Выводке» — так кошки всегда находят человека с аллергией. — Не терпится с ней познакомиться. — С чего ты взяла, что тебе выпадет такой шанс? — Слушай, подруга, я с этой койки не слезу, пока не увижу бабу, из-за которой ты десять лет ходила как в воду опущенная. Томилась, будто тот бедолага на колокольне. Валентин осторожно потянул ткань брюк, спасая её от наступающих юбок Сары. — Какой еще бедолага? — Из ваших. — Вампир? — Хуже. — Она ткнула его в плечо. — Француз. В дверь постучали. Все трое синхронно повернули головы. — Минутку! — крикнула Поппи одновременно с призывом Валентина: — Входите! Рошин открыла дверь и замерла, не ожидая увидеть на кровати сразу двоих. Поппи лишилась дара речи. Ей уже начало казаться, что она всё это выдумала, что Рошин на самом деле здесь нет — в этом доме, так близко, что можно услышать, можно коснуться. И всё же Рошин упрямо оставалась материальной: плоть, кости и улыбки, которых не было, и глаза, которые были. О, еще как были. — Доброе утро. — Рошин подняла руку, перебирая пальцами, словно хотела поправить шляпку, которой не было. — Рада видеть тебя, Валентин. — Взаимно, cherie. — Тот продолжал нежиться на подушках, не выказывая ни малейшего намерения освобождать кровать. — Это Сара, горничная Поппи. — О. Очень приятно. — Мне тоже, — ответила Сара, пуская в ход свою излюбленную и ужасающе недостоверную пародию на высший свет. Она поглубже зарылась в подушки, с комфортом устраиваясь на месте. — Бля, ну ты и дылда. — Да. — По губам Рошин скользнула сухая усмешка. — Есть такое. — Ты ведь из этих, из клыкастых? — Последний раз, когда я проверяла — да. — Остра на язык, — с притворной укоризной заметила Сара. — А я и не думала, что ты брюнетка. Поппи говорила — ирландка. Я думала, будешь рыжей. — У отца были темные волосы. — Рошин рассеянно заправила гладкую прядь за ухо. — Мама была рыжей. Говорила, что плакала, когда я родилась без её масти. — Так, всё. Выметайтесь оба. — Поппи вскочила с такой силой, что стул за ней отлетел в сторону. Три пары удивленных глаз уставились на неё. Она вела себя слишком громко, слишком резко, но ничего не могла с собой поделать. Не тогда, когда Рошин — осторожная, скрытная Рошин — преподнесла Саре крупицу семейной истории, настолько сладкую, что у Поппи заныли зубы. Рошин никогда не рассказывала о родителях в те долгие ночи у очага, разве что вскользь упоминала их паб. Они были бесформенными, призрачными фигурами. А теперь у них не только появились волосы — у этих волос появился цвет. Неужели Рошин вспомнила цвет их волос только за время разлуки? Или за последние пятнадцать лет она научилась раздавать кусочки себя любому встречному? «Моё», — подумала Поппи, ощутив странный порыв схватить Рошин за волосы и обнажить её тонкое горло. Укусить. «Это должно было принадлежать мне». — И то верно. — Валентин поднялся, поправляя рубашку. — Пойдем, Сара. Мне не помешало бы выпить. Проходя мимо Рошин, он на секунду задержался у двери, бросив на Поппи многозначительный, полный тревоги взгляд. Сара, шаркая ногами, поплелась следом, закрыв за ними дверь. Сквозь тяжелое дерево донеслось капризное нытье: — Ну, Валентиииииин, я хочу послушать!