Давно ушедшая во тьму

Часть 3.

Дорсет, 1853 год

Глава 27 Поппи вывалилась из кареты и потянулась так, что хрустнули кости. — Не понимаю, Годфри, почему мне нельзя было пробежать последний отрезок пути? Мне не помешал бы свежий воздух. Дворецкий недавно отпраздновал пятьдесят пятый день рождения. Годы начали брать свое, замедляя его движения, хотя редеющие волосы лишь подчеркивали его неизменную ауру чопорности и вечного смирения перед судьбой. — Потому что вы леди, мисс Поппи. Что бы вы сами ни утверждали об обратном. — Такая же она леди, как и я, — подал голос Валентин, выныривая следом и разглаживая примятую одежду. — Идем же, nouvelle. Нас ждут друзья. Валентин затащил её на недельное празднество в компании французских вампиров, окопавшихся в величественной усадьбе елизаветинской эпохи. Для подобных вылазок Поппи была его любимой спутницей. Он возил её по всей стране, а иногда и за рубеж, показывая достопримечательности, которые сам притворно называл скучными; он закатывал глаза, едва скрывая нежность при виде её необузданного восторга. Как-то незаметно они стали ближайшими друзьями. По большому счету, вопреки её воле, но помешать этому было невозможно. — Мать честная, — женщина позади них издала нечленораздельный звук, полный дискомфорта. — Это ж целый замок, чтоб мне провалиться. Поппи почти физически почувствовала, как Валентин закатил глаза. — Это дом. — Это большой дом. Настоящие хоромы. Сара была новичком в «Выводке» — человеческая служанка с грязным языком и прискорбно липкими пальцами. Пропажа ряда ценных безделушек сделала её персоной нон грата в кругах Хеймаркета, но именно это превратило её в идеальную кандидатку для специфического хозяйства «Выводка». То ли она слишком боялась воровать у стаи вампиров, то ли была достаточно умна, чтобы ни разу не попасться с серебром за всё время службы. Суть была не в этом: никому не было дела, если она приберет к рукам пару блестяшек. Не тогда, когда она была предана, как охотничий пес, и почти столь же свирепа. Официально Сара поехала как «провиант» для Валентина, так как Годфри был уже не в тех летах, чтобы выносить регулярные кровопускания. На деле же она поехала, потому что сама того хотела. — И чего нам ждать от этих благородных лягушатников? — спросила она, тяжело шагая по широкой подъездной аллее. — Опять оргии? — Приличия, — веско вставил Годфри. Валентин кивнул в знак согласия. — Именно поэтому вы с Годфри отправляетесь к черному входу, — он указал на шеренгу ливрейных лакеев, уже уносивших их багаж. — Будьте добры, за ними. Чао. Сара и Годфри удалились — одна ворча, другой прихрамывая. Валентин подхватил Поппи под руку. — Неблагодарная, — нежно бросил он вслед Саре, послав воздушный поцелуй её неприличному жесту. Восемь месяцев назад Сара возникла на их пороге без предупреждения, промокшая до нитки, полная желчи и гонора. Поппи она приглянулась сразу. Атрибуты чудовищного богатства «Выводка» всё еще неприятно ворочались в животе Поппи, и низкое происхождение Сары действовало как бальзам. Общение с ней остро напоминало те яркие годы работы в борделе. Годы, по которым она скучала, когда на нее находила меланхолия. Многие её тогдашние подруги уже стали солидными дамами средних лет, не так ли? Робинсон передавал, что у Лиззи теперь дети. Она подумала об этом, ощутила резкий укол боли, а затем заставила себя не думать вовсе. — Валентин! — у дверей их встретило напудренное вампирское «пирожное с кремом», рассыпаясь в любезностях и воздушных поцелуях. Дама была в платье настолько бессмысленно экстравагантном, что у Поппи зачесались руки — так захотелось заполучить карточку портнихи; она и сама не знала, отчитать ли модистку за расточительность или заказать себе такие же во всех цветах радуги. Внутри дом был полон такой же мишуры: наряды, которые смотрелись бы уместно рядом с горами пирожных и блинами с икрой, будь здесь иная компания. Мимо проплывали розовые и лавандовые платья, за ними — кремовый «одуванчик», нежно-голубой лоскут неба, а затем, в глубине залы, возникла туча, почти черная, предвещающая холодный дождь. В этом облаке была женщина. Она смотрела в окно на залитый лунным светом парк, склонив голову в знакомом жесте. Поппи знала, что увидит, когда женщина обернется. И всё же взгляд этих глаз цвета старой медяшки ударил наотмашь, пронзив дрожью от горла до кончиков пальцев. Она точно приросла к квадрату паркета под ногами. Колени предательски ослабли. Годы закружились вокруг нее. Годы, и годы, и годы. Она почувствовала запах диких трав. Услышала хор ночных цикад. Рошин смотрела на нее. Её рот был плотно сжат — она отчаянно пыталась изобразить небрежность, но выдавала крайнее нервное напряжение. Её глаза, которые никогда не умели ничего скрывать, были широко распахнуты. На ней было платье цвета сажи и пепла, грязный снежный сугроб, пропитавшийся туманом и копотью. Голова не покрыта, гладкие волосы уложены волосок к волоску. Рошин. О боже. Глубоко вдохнув, Рошин взяла себя в руки, расправила плечи, выпрямила спину — ту самую спину, те самые бедра и ступни, которые всегда казались Поппи такими сводяще с ума родными, такими необъяснимо нуждающимися в защите. И тогда она улыбнулась. Улыбка была вымученной, изменчивой и идеальной; Рошин преобразилась, словно расколотый камень, блеснувший скрытыми внутри кристаллами слюды. Поппи едва держалась на ногах, чтобы не рухнуть. К черту её. К черту. К черту всё это. Прежде чем мозг успел сообразить, Поппи сорвалась с места. Вихрем пролетев через залу, она схватила Рошин за руку и потащила по коридору. Она не знала, куда идет и что подумают хозяева о гостье, которая силой уводит другую, но это не имело значения. Значимым было лишь ясное, ослепительное пламя гнева внутри — то самое топливо, что заставляло её ноги двигаться. Она втолкнула Рошин в какую-то комнату, похожую на кабинет, и с грохотом захлопнула дверь. — Где, мать твою, ты была? — В Америке, — тут же ответила Рошин. Её голос поразил своей привычностью. Поппи годами пыталась уловить его отголоски в каждой комнате, куда входила. Она охотилась за его крохами, за шепотом низких нот или осторожным приглушенным певучим говором. И вот он здесь, во всей полноте, целый пир звуков. Почти слишком громкий. Звенящий в ушах. — Я поехала туда сначала. На север. Тебе бы там понравилось, Поппи. Там всё как в Ковенли, дикие края. Но и побережья много. А горы… — Мне насрать на горы! — выплюнула Поппи, задыхаясь от ярости. Её челюсть дрожала. Она стиснула зубы, чтобы они не стучали. — Ты нашла её? — Нет. Я слышала, она в Новой Англии, но не смогла её выследить. — Так, значит, ты решила, что она будет здесь? — Нет, вообще-то, — она присела на край дивана с жалкой имитацией непринужденности. Сцепила пальцы. Поппи была уверена, что там, в туфлях, её пальцы ног то сжимаются, то разжимаются. — До меня дошли вести, что она в Сардинии, у французской границы. Там ужасно солнечно. Не представляю, как она это выносит. — И что — ты здесь, чтобы попрактиковаться во французском? — Нет, Поппи, — сказала она. — Я здесь ради тебя. Стены дрогнули, став зыбкими и странными. Реальность согнулась пополам, обхватив руками живот. Она мечтала об этом. Жестокие видения. Когда ей снилась Рошин — как они вместе бегут по заросшим полям или сидят у очага — ночь становилась воровкой радости. Она просыпалась и плакала. — Ради меня? — Пляжи там совсем не такие, как здесь, — мягко произнесла Рошин. Её ногти были коротко и неровно обкусаны. — Вода теплая. — Ты хочешь забрать меня с собой? — Я… — Она шумно сглотнула. Пальцы засуетились. У Поппи всё упало внутри. — Не хочешь. — Как ты жила? — Как я… — Она издала резкий, тяжелый смешок. Смех с колючками. Во рту стал слышен вкус кислоты. — Заткнись. Не хочу слышать от тебя больше ни слова, — зрение затуманилось, в углах поплыли странные звезды. — Я пыталась. — Пыталась что? — Жить без тебя. Пятнадцать лет «без». Пятнадцать лет с сердцем, похожим на поместье с привидениями: пытаешься наполнить каждую комнату друзьями и цветами, но лишь для того, чтобы обнаружить — призрак опрокинул вазы с пионами и поджег пианино. Были и радости. Подарить Лиззи дом и доход. Путешествовать с «Выводком», видеть те части мира, которые она и вообразить не могла. Пристраститься к изысканным вещам — страсть, лишь слегка подпорченная её привычкой ворчать, что эти вещи, какими бы прекрасными они ни были, стоят слишком уж чертовски дорого. Радости, как белые гребни на волнах. Но под ними был океан соленой синей тоски. Огромная плоская равнина, не дающая ни трепета, ни передышки. Ночи, перетекающие одна в другую. Новые приемы, приятели, сияющие ожерелья и модные юбки, обещавшие счастье самим фактом обладания ими, но в итоге всегда разочаровывавшие. Поппи перестала верить, что Рошин даст ей ту радость, которой не хватало, но становилось ясно: осязаемые вещи делали её счастливой лишь на миг. Скука была болезнью, которую она не могла побороть. Она почти ненавидела себя за это. Усилием воли она заставляла себя ценить всё, что имела; была бы дурой, если бы хоть не попыталась. Но её нутро не загоралось от того, от чего должно было. Картины её не трогали. Музыка помогала лишь пока звучала — мгновение тишины, и магия исчезала. Она пыталась полюбить свою жизнь, пыталась так сильно, что обливалась потом. Становилась, благодаря одной лишь решимости, той женщиной, которой, как она знала, должна была быть. В иные месяцы она справлялась с этим напряжением. В иные — не могла подняться с постели. Она начала верить, что она — бракованная. — Это несправедливо, — сказала Поппи. Рошин на диване выглядела пристыженной, голова наполовину опущена. — Что именно? — То, что я провела один год с тобой и пятнадцать лет без тебя, и этот один год выставил те пятнадцать полными дураками. — Поппи… — Я пыталась. — Она опустилась на пол, её юбки распластались вокруг рвом бледно-зеленого цвета. — Теперь я сплю с Кармен. — О. — Её плечи поникли. — Я рада за… Поппи отмахнулась. — Всё не так. И я хожу на оргии. — Да? — Уверена, ты этого и ожидала. И у меня есть платья. Столько платьев! — Она демонстративно потеребила юбку. — Видишь? — Да. Очень красиво, Поппи. — Ой, замолчи. Я хожу на балы, в мюзик-холлы и… и даже в игорные притоны! И Валентин таскает меня по всем этим местам. Званые вечера, понимаешь ли, — она указала на кессонный потолок. — В местах вроде этого. — Похоже, ты живешь полной жизнью. — Похоже, правда? — Она не была уверена, кричит она или нет. Рошин немного отстранилась, будто её сносило резким порывом ветра. — Правда. — Так почему, — начала Поппи, пытаясь встать, запутываясь маленькими ножками в слоях тюля. — Нет, не помогай мне. Почему, Рошин, у меня такое чувство, будто в моей жизни огромная дыра, которую я бесконечно пытаюсь заполнить? — Значит, ты не… ты не счастлива? — Я похожа на счастливого человека? — Я дала тебе… — Она принялась чесать руку, вверх-вниз, вверх-вниз. — Я дала тебе всё, что могла. — Гроши, по сравнению с тем, что ты забрала. — Что я… — Её рот сжался. Поппи ощутила болезненный восторг, видя, как в той закипает гнев. Она скучала по каждой частичке Рошин: и по её заботе, и по её презрению тоже. — А как насчет того, что забрали у меня? Поппи защитно скрестила руки на груди, но выставила подбородок, провоцируя. — Я еще тогда в Ковенли говорила тебе, что ты заслуживаешь большего, чем сама себе позволяешь. И это довольно нагло с твоей стороны — прийти ко мне сейчас и злиться, что я не оценила свою долю. Злиться, что у тебя нет радости, когда я была единственной, кто пытался убедить тебя уважать себя. — Я не злюсь… — Рассказывай сказки. — Если бы ты дала мне закончить! — огрызнулась Рошин. — Я не злюсь на тебя за то, что ты не наслаждаешься своим благополучием. — Её ноздри раздулись, как капюшон кобры. — У меня было пятьдесят лет до того, как я встретила тебя, Поппи. Пятьдесят лет я могла кочевать с места на место, пытаясь сгладить разрушения, принесенные той женщиной, и после одного года с тобой вдруг каждый мой шаг превратился в чертову муку. — О, опять эта песня. Я тебя сгубила, да? Как жестоко с моей стороны было полюбить тебя! — Да! Да, конечно! Это только… — её голос сорвался, запал исчез. — Всё не должно было быть так. — Так — это как? — Я дышать не могу, большую часть дней, — её гордая челюсть задрожала. — Всё болит. Поппи стало не по себе. — Тебе больно. Брови Рошин были сдвинуты так плотно, что почти соприкасались. Скулы резко проступили. — Я кляну себя за то, что потратила всё это время впустую. Мы могли бы быть… — её голос прервался. — Быть несчастной никогда еще не было таким несчастьем. — Ты хочешь сказать, что больше не ищешь её? Её молчание было красноречивее слов. Гнев Поппи вспыхнул с новой силой. — Тогда зачем ты здесь? Чтобы снова меня бросить? Глаза Рошин сверкнули, горячо и опасно. — Ты понятия не имеешь, через что я прошла. Какое это одиночество. Я оберегаю нас обеих. Я оберегаю всех. — Кто от тебя этого требовал? — Я сама! — вскричала она. — Я беспокоюсь о тебе каждую секунду. Каждую… — Она вздрогнула. Всхлип вырвался из её горла. — Я больше не могу. Не могу. Я должна. Обязана. Не могу. Не могу. Это больно. Были дни. Месяцы. Даже годы. Отрезки времени, когда Поппи почти ненавидела Рошин. Часы, когда она вспоминала их время вместе как обман или как клетку. Моменты, когда она проклинала Рошин за то, что та вообще заставила Поппи полюбить, будто та сделала это из жестокости. Будто она хотела разрушить всю оставшуюся жизнь Поппи своим отсутствием. Поппи могла проклинать её, гадать о её судьбе и твердить себе, что могла бы достичь чего-то большего, не будь Рошин такой доброй, такой осторожной и такой легкой для любви. Когда она предавалась унынию, она представляла себе этот момент снова и снова. Их воссоединение. В идеале Рошин должна была ползти по земле с окровавленными руками — в этих видениях они почему-то часто оказывались в пустыне. Рошин вытирала бы песок с глаз, неуклюже отбрасывала бы грязные волосы с лица и молила бы Поппи о прощении. Поппи хотела увидеть, как Рошин ползает. Она не учла, что Рошин стояла на коленях все эти пятнадцать лет. «Не сдавайся, — твердила она себе. — Не прогибайся. Не ломайся». — О, радость моя, — простонала она, окончательно разбитая. — Не надо, — Рошин выставила дрожащую руку. — Не подходи. Т-ты меня погубила. Погубила, потому что теперь я знаю, что такое с-счастье. И теперь, когда я его узнала, боюсь, я не смогу без него жить. — Рошин… — Я люблю тебя, — выпалила Рошин быстро, захлебываясь слезами и словами. — Это нелепо. Ужасно нелепо. Только я больше не могу бежать. Мне так о-одиноко без тебя. Господи, это так унизительно. — Можно мне… — Поппи шагнула вперед, нерешительно разведя руки. Когда Рошин подняла взгляд, её глаза были полны пугающей беспомощности. — Я этого не заслуживаю. — Ой, замолчи. Поппи обняла дрожащее тело, её ладони приветствовали возвращение домой этих острых углов и прямых линий. — Что же нам, черт возьми, — уныло пробормотала она в волосы Рошин, — теперь делать? Перевод выполнен группой: «Перевод сапфичных историй» https://t.me/sapphicbooks29