Давно ушедшая во тьму

Глава 30 Поппи была бы счастлива проваляться в постели с Рошин всю неделю, наверстывая упущенное время. Вместо этого следующей ночью, когда мягкий лунный свет скользнул через окно на её подушку, Валентин пригрозил выбить дверь и выбросить Поппи в море. — Я привез тебя сюда, чтобы ты украшала общество и льстила моему самолюбию, Поппи Кавендиш. Если ты меня опозоришь, помяни моё слово — следующие полтора десятилетия ты будешь сохнуть уже по мне. Неохотно Поппи позволила Саре облачить себя в бледно-розовое платье, соскальзывающее с плеча, с двумя ореолами изящных кружев вокруг рукавов и выреза. — Что ж, — Рошин с восхищением наблюдала, как Поппи обувает новые туфельки из того же розового шелка. — Ты выглядишь как леди, рожденная для высшего света. Поппи закатила глаза. — Я родилась в маминой постели. В тот же день в хлеву прямо под окном опоросилась свинья. Отец говорил, они визжали дуэтом, и когда маме надоедало меня кормить, она грозилась отдать меня той свиноматке. Сара запрокинула голову и хохотала до слез. Компания расположилась в помещении, похожем на просторную столовую для завтраков. Стены были оклеены изысканными французскими обоями «туаль» в кремово-голубых тонах. Высокие окна были распахнуты в ночное небо, впуская влажный соленый бриз с побережья. Мебель была сдвинута по углам — хрупкие гарнитуры вперемешку с перевернутыми креслами, чьи ножки торчали в воздухе, точно ноги женщин, принимающих любовников. Повсюду были разбросаны музыкальные инструменты; их брали по очереди и играли на потеху публике. Женщина с длинной шеей, прижав скрипку к подбородку, наигрывала бойкий мотив, пока другая перебирала клавиши маленького пианино. Дамы танцевали, тесно прижавшись друг к другу, меняясь ролями в паре и перешептываясь на легкомысленном французском с такими раскрасневшимися лицами, будто они вдоволь накачались шампанским. И, возможно, так оно и было. От некоторых женщин исходил отчетливый аромат жизни. Смертные здесь перемешивались с бессмертными — не как слуги, а как спутники. Друзья, безусловно. Любовники — скорее всего. На столе у окна стояла открытая большая бутылка шампанского, окруженная бокалами-купе. Одна миниатюрная, стройная девушка с прямыми черными волосами подошла к столу, налила себе игристого и пригубила с видимым наслаждением. Поппи попыталась подавить зависть: в памяти всплыло ощущение сладкого, мерцающего вина на языке, от которого мысли становились туманными и уютными. Она стояла, держа Рошин под руку, и замечала, как головы поворачиваются в их сторону. И было на что посмотреть: Рошин была при полном параде — в узких светло-серых брюках, подчеркивавших длину её стройных ног. Она отказалась от сюртука, оставшись в ослепительно белой рубашке с тщательно накрахмаленным воротником, темном галстуке и серебристом жилете, который делал её глаза похожими на звездный свет. Всё выглядело пугающе новым и страшно дорогим; у Поппи подкатил ком к горлу, когда она поняла, что Рошин, вероятно, купила всё это специально для этого случая. Подошел Валентин с измученным видом. — Эта корова, — он указал на скучающую даму в пределах слышимости, — сказала мне, что здесь будут мужчины. — Ба! — воскликнула женщина, шумно выдохнув — этот жест Поппи раньше приписывала исключительно Валентину, но теперь начала узнавать в нем характерную французскую черту. — А как иначе я заманила бы тебя сюда? Тебя не вырвать из когтей «Выводка» без, comment dit-on? Без смачного пинка под зад. — Сама себя пинай. Она подмигнула, что было почти тем же самым. Это была пышная, невысокая женщина, похожая на сахарную сливу, с черной кожей и круглыми глазами цвета темной лакрицы. Губы и щеки были ярко нарумянены, ресницы длинные, как крылья мотылька. Тугие кольца её волос были уложены в подобие рококо-парика, что придавало ей королевский вид и прибавляло добрый фут роста — хотя макушка всё равно едва доставала Валентину до подбородка. От морского цвета платья до безупречно раскрашенного лица, она была так поразительно ладно скроена, что Поппи засмотрелась бы на неё, если бы не резкий, насмешливый взгляд женщины, словно бросающий вызов: «Ну, попробуй». — А это, стало быть, Поппи? — Она протянула руку для рукопожатия ленивым жестом. — Меня зовут Анаис. Добро пожаловать в этот дом. Конечно, это не мой особняк, но лорд этого поместья сейчас где-то на своих гоночных яхтах и он должен мне услугу-другую. — Благодарю за гостеприимство, — ответила Поппи, вспоминая манеры, которые вдалбливал в неё Валентин. — Рада быть здесь. Я с нетерпением жду этой недели. — Я ожидала, что гостей будет на одного меньше. — Она выгнула выщипанную бровь в сторону Рошин. — А затем получила письмо от старой подруги с просьбой о приглашении. Какая дерзость. Не назовешь ли ты это так, Поппи? — О, ужасающая дерзость. — Поппи положила руку на поясницу Рошин. — Спасибо, что приняли нас обеих. Простите мою спутницу за отсутствие изящных манер. Она много лет путешествовала в одиночестве и, боюсь, позабыла, как вести себя в приличном обществе. Анаис фыркнула; возможно, это был смех. — Слышишь, Рошин? Теперь мы — «приличное общество». — Ты всегда была верхом учтивости, подруга. — Учтивости! — Валентин скрестил руки на груди. — Ты называешь учтивым заманивать меня сюда под ложным предлогом? — Mon pauvre petit (Мой бедный малыш), как трагично, тебе придется целую неделю обходиться sans la bitte (без члена)! Ты что, превратишься в тыкву, как та Cendrillon (Золушка)? — В тыкву превращается не она, а её карета. Connasse... — Почему бы тебе не рассказать мне всё это вон там, а мы позволим девочкам потанцевать, ouais? — Она сочувственно зацокала языком, увлекая его за собой. — Ты сама напросилась? — спросила Поппи, когда Рошин вывела её на импровизированную танцплощадку. Пианистка играла что-то мягкое и медленное; оставалось только обнимать друг друга и покачиваться в такт. — Не знала, что ты бываешь такой напористой. — Я хотела увидеть тебя. — И ты была против того, чтобы, скажем, встретиться со мной в Лондоне? В городе, где я живу? В доме, полном твоих друзей? Рошин прижалась губами к пробору в волосах Поппи, вздохнув ей в макушку. — Теперь это твой дом. У меня нет права вторгаться туда. — Юридически дом принадлежит Кармен, так что не вижу, как моё проживание там может тебе помешать. — Поппи. — Она поцеловала её в макушку, крепче обнимая за талию. — Я чувствую себя злодейкой. Большую часть времени я хочу, чтобы ты меня забыла. Думаю, мир, в котором ты свободна от меня, был бы более справедливым. Но я эгоистка и хочу быть рядом. — И это значит, что ты не можешь прийти ко мне домой? — Это значит, что мне там не место. Возможно, есть места, где мы должны быть вместе, но это не Лондон. В глубине души я надеялась, что ты встретишь меня здесь, вежливо поздороваешься и представишь своему новому любовнику. — А другая половина души? Рошин промолчала, но её руки еще крепче сжали тело Поппи. Музыка окутывала их, точно роса. Ветер приносил запах океанской соли, пробивающийся сквозь аромат раскаленного леса, исходивший от кожи Рошин. Боковым зрением Поппи видела, как женские руки скользят под чужие юбки. Как целуют и кусают шеи. Воздух был пропитан музыкой сдавленных стонов. Валентин дулся в углу. — Рошин? — прошептала Поппи. — М-м? — Почему ты не писала? Её хватка дрогнула. — Ты бы не знала, куда отправить ответ. — Жалкое оправдание. — Знаю, знаю. — Она вдыхала аромат волос Поппи. Сара обмакнула гребень в жасминовое масло, чтобы локоны пахли сладко, и Поппи готова была расцеловать её за эту предусмотрительность. — Что бы я могла сказать? — «Я жива», для начала. — Тебя бы это удовлетворило? — Конечно, нет. — Она прижалась к груди Рошин. — Просто я бы, может, не так сильно волновалась. Поппи почувствовала, как Рошин качнула головой. — Волноваться должна я. А ты должна жить. — Не тебе это решать. — Это мой «справедливый мир». Мир, в котором ты обо мне забыла. — Её голос сошел на нет, став совсем крошечным и слабым. — Я думала, ты меня забыла. Глупое щенячье сердце Поппи перевернулось. — Не смогла. — М-м. — Она запечатлела безмолвный поцелуй на лбу Поппи. С её губ сорвался вздох облегчения. — Мне должно быть стыдно за то, что я снова нас свела. Я должна быть в панике от того, что будет дальше. — А ты в панике? — Нет. — Она отстранилась, чтобы поцеловать Поппи в кончик носа — поцелуй был крошечным, как драгоценный камень. — Я слишком счастлива, чтобы рассуждать здраво. Знаешь, твое платье в точности того же цвета, что и одна лента, о которой я храню весьма нежные воспоминания. В этот момент пара тесно сплетенных женщин подошла к столу с шампанским. Вампирша была выше и плотнее, её смертная партнерша — маленькая и прильнувшая к ней, как ракушка к днищу корабля. Высокая женщина осторожно высвободила руку любовницы, прикусила запястье, чтобы вскрыть вену, и сцедила кровь в чистый бокал-купе. Удовлетворившись добычей, она нежно поцеловала запястье и, достав бинт, любовно перевязала ранку, уводя пошатывающуюся девушку к дивану отдохнуть. Прежде чем испить крови возлюбленной, вампирша подняла бутылку шампанского и долила бокал до краев. Жидкости смешались, окрашивая шампанское в глубокий, яростный красный цвет; пузырьки стали ленивыми в густеющем напитке. С улыбкой удовлетворения вампирша поднесла бокал к губам и выпила. — Что... — выдохнула Поппи. Вампирша опустила бокал и издала удовлетворенный вздох. — Что?! — повторила Поппи, уже громче и почти непроизвольно. Никаких позывов к рвоте, никакого спазма в желудке. Только трель смеха, когда другой гость подошел, чтобы отхлебнуть глоток. — Что это?! — вскричала Поппи. — Не знаю. — Рошин была так же заворожена, её брови сошлись на переносице в недоумении. — Разве это возможно? Рядом материализовалась Анаис. — Вы что, никогда не пробовали коктейли? — Коктейли? — изумленно переспросила Поппи. — Лучше всего идет с алкоголем. Хуже всего с молоком, как вы понимаете. Мы еще не довели до совершенства фокус с едой, но напитком время от времени можно насладиться. Вернуть себе одну из радостей жизни. — Время от времени? — Слишком много — и испытаете те же последствия, что и от человеческих деликатесов. Но для вечеринки... — Она поджала губы и издала резкий фыркающий звук, явно заменяющий восклицание «Вуаля!». Поистине, у французов был целый словарь невербальных звуков. — Хотите попробовать? Хотела ли она? Конечно, хотела! Но где взять кровь? Перед отъездом из Лондона она выпила нескольких кроликов и не нуждалась в пище еще несколько дней. В поместье были животные — она улавливала отчетливый мускусный запах лисиц, снующих в кустах. Но на ней было чудесное платье, и ей совсем не хотелось портить его, гоняясь за мелкими зверьками. В некоторые поездки она брала с собой пару кроликов в переносном садке, но Валентин посоветовал в этот раз этого не делать. — Они не поймут, — сказал он. — Честно говоря, я тоже. Но я, — он расправил плечи, — человек воспитанный. — Я не... Э-эм. — Она перевела взгляд со стола с шампанским на Анаис, на чьем разрисованном лице начало проступать нетерпение. — Я пью кровь своей горничной, а она уже ушла к себе. Анаис поджала губы. — Уверена, кто-нибудь из гостей здесь будет рад помочь. — Я помогу. — Рошин положила ладонь на бедро Поппи. — Я не против. — Твоя кровь? — Анаис вскинула идеально выщипанные брови. — Вряд ли это принесет удовлетворение. — Я — её Создательница, я разве не говорила? Глаза француженки округлились. — Ты не упоминала! Я думала, это... — Нет, не она. Я. — Её пальцы сжались, самую малость. — Когда Поппи очнулась, её первой мыслью была еда, которую она не сможет есть, и, ну... жидкости, которые она не сможет пить. — Поппи поджала губы, сдерживая дикий, неуместный смех. — Вы не представляете, какую вину я чувствовала. Я бы очень хотела разделить с ней этот момент: её первый глоток шампанского за пятнадцать с лишним лет. — Если вы этого хотите, — произнесла Анаис, не до конца убежденная. — Куда уж мне понять причуды влюбленных. Идите. Кровоточьте. Пейте. Поппи подошла к бутылке со странным трепетом в животе. Она чувствовала себя почти как жених, подходящий к алтарю. Её первая любовь. Вкус. Богатство ощущений, цвета, которые она чувствовала языком. Её величайшие радости. Жирное и сладкое, от которого предостерегала мать, боясь, что дочь предастся излишествам. Мир, в котором ей было отказано, когда жизнь свернула с человеческого пути. Её глаза слезились не меньше, чем рот наполнялся слюной. Рошин выбрала бокал с излишней тщательностью, демонстрируя его в ожидании одобрения. Поппи коротко кивнула и замерла. Рошин переступила с ноги на ногу. — Ты собираешься... — О! — Поппи заметила её ссутуленные плечи. Сжатые губы. — Ты хочешь, чтобы я тебя укусила. Рошин замерла, будучи пойманной на месте. Она быстро поднесла запястье к собственному рту. — Я могу сама... — Перестань. — Поппи осторожно потянула её за руку вниз, поглаживая нежную кожу, гладкую и обычно скрытую от глаз. — Я раньше тебя не кусала. — Нет. — Это... всегда так... Рошин нервно облизала губы. — Не знаю, о чем я думала. Глупое предложение. — Тише. — Губы Поппи растянулись в улыбке, которая, она знала, была волчьей. Она видела, как расширились зрачки Рошин. Как зачастило дыхание в её груди. — Ты хочешь, чтобы я укусила тебя на виду у всех. Рошин отвернулась, глядя на полнотелую луну. — Рошин, посмотри на меня. Её голова резко повернулась. Глаза были зажмурены, ноздри трепетали от частого дыхания. — Открой глаза, лепесток. Она подчинилась. Зрачки были огромными, серебристая радужка сузилась до тонкого ободка. — О, ты действительно этого хочешь. — Поппи хищно и понимающе улыбнулась. — Очень хочешь. — Поппи... — Ты хочешь, чтобы все в этой комнате увидели, какой ты станешь, когда я тебя укушу. Так ведь? Рошин ничего не ответила. Она была натянута, как струна, но её губы были расслаблены. Она была готова — словно тяжкое бремя удержания этого мира на плечах сменилось чем-то более насущным. Будто груз был вытеснен силой в десять раз более требовательной. — Я хочу, чтобы они видели, — прошептала Рошин спустя мгновение. — Хочу, чтобы видели: я — твоя. Укуси меня, Поппи. Сделай меня своей. Поппи сглотнула застрявшее в горле сердце и вонзила зубы. Кровь Рошин была знакомой на вкус — она пробуждала ложное воспоминание о том, как стоишь в ночи, раскинув руки и запрокинув лицо к небу, ловя и глотая падающие звезды. Она искрилась на языке, текла по горлу, превращая Поппи в сияющее существо. Она потянулась к бокалу в тот самый миг, когда Рошин согнулась пополам, ударив рукой по столу так, что зазвенела посуда. Её тело дрожало, с губ срывались тихие, мучительные звуки. Поппи сцедила кровь с её запястья, а затем снова поднесла его к губам, слизывая рану. — Приятно, правда? — Это... слишком. — Рошин провела рукой от груди к поясу брюк и обратно. — Ты... ты повсюду. — Я всегда повсюду. Как маки. — Она протянула руку, по-хозяйски накрыв ладонью пах Рошин. — Скажи, что ты чувствуешь. — Твоя. Чувствую себя твоей. Когда дрожь утихла, Рошин налила в бокал шампанское. Она взболтала жидкости, а затем вложила бокал в пальцы Поппи. Пузырьки сияли, как рубины. — Не хочешь тоже бокал? — спросила Поппи, трепеща от нервного предвкушения. — Я с радостью вскрою вену. Рошин покачала головой с блаженным, одуревшим выражением лица. — Я хочу смотреть, как пьешь ты. От этих слов по спине пробежал ток. Поппи поднесла бокал к губам и выпила. Это было... Это было... Вкус пронес её по залам памяти. В лондонские ночи, когда она пила с друзьями, пока не становилось дурно прямо на улице. К требовательным мужчинам, вливавшим игристые пузырьки ей в рот и целовавшим её перепачканные губы. К шоколаду с ликером, чей сироп обжигал горло. Она бурлила, шипела, пела — она заполняла пустоту в своей жизни, зиявшую целых шестнадцать лет. И сквозь всё это проступал знакомый, основополагающий вкус того единственного года, который имел значение. Того единственного человека. — Какое оно на вкус? — спросила Рошин. — Как ты, — ответила Поппи. Как ты, как ты, как ты. Перевод выполнен группой: «Перевод сапфичных историй» https://t.me/sapphicbooks29