Давно ушедшая во тьму

Глава 31 Следующей ночью вся компания гурьбой высыпала на пляж: вампирши — в одних сорочках, смертные — закутавшись от весенней прохлады. Они спускались по крутому склону; вампирши перебрасывали своих смеющихся человеческих пассий через плечо. Спрыгнув на песок, они расстилали одеяла и пускали по кругу бутылки. Кое-кто затеял игру в серсо, и в воздухе зазвучали стук колец и смех. Валентин еще не вполне освоился в этой компании, но Поппи попросила Сару присоединиться к ним в эту ночь, и её присутствие смягчало его недовольство. Они вдвоем держались позади толпы: Сара медленно ковыляла вниз по склону, а Валентин изо всех сил старался сделать вид, будто идет с ней в ногу чисто случайно. Пляж был огражден скалами, венчала которые каменная арка — казалось, кто-то сложил её из валунов, но одна из гостий любезно просветила Поппи, что это творение самой природы. «Дердл-Дор», — назвала её женщина, и они с Рошин едва не зашлись в хихиканье, услышав эти слова, произнесенные с густым французским акцентом. Сдержаться им не удалось. На следующую ночь погода испортилась. Ради смертных Анаис велела всем оставаться в доме. Рошин обняла Поппи за талию, кивнув на открытое окно. — Ускользнем? Они извинились перед присутствующими и вдвоем зашагали к пляжу. Юбки Поппи только мешались на камнях, поэтому Рошин подхватила её на руки и помчалась вниз, преодолев последние несколько ярдов в прыжке. Поппи взвизгнула — весело, звонко и свободно. Океан то и дело шикал на неё, разбивая волны о берег нежно, точно поцелуй. Они лежали рядом, глядя на звезды. — Ты нравишься людям, — заметила Поппи. — Похоже на то. — И ты нравишься мне. — Я этому рада. Поппи рассеянно чертила линии на песке. — Если ты твердо решила снова уйти, ты вовсе не обязана проводить каждую ночь в одиночестве. Рошин долго молчала. Когда Поппи подняла глаза, она увидела, что Рошин улыбается ей своей особенной улыбкой: одними губами, беззвучно и лукаво. — Что? — Я хотела того же для тебя. Скажи мне, ты открывала кому-нибудь сердце? — Я не про сердце говорю, подруга. Я про постель. — Разве чужая постель заставляет тебя меньше скучать по мне? — На мгновения, — призналась Поппи. — На мгновения я забываю, что без тебя я не совсем цельная. Секс помогает. Смех — еще лучше. — Она перебирала воспоминания, точно монеты в ладони. — Вся эта повседневная суета с людьми. Тревога за них. Советы. Хозяйство в доме. Наблюдение за тем, как Кармен пишет картины. Память о том, что жизнь продолжается, хочу я того или нет. — Я не могу себе этого позволить. Эту «повседневность». И хотя, полагаю, я могла бы разделить с кем-то постель, это кажется не стоящим усилий. — Она пожала плечом. — В любом случае, я этого не хочу. — Но ты ведь такая... — Поппи скривила рот. — Неужели нет лекарства от твоего одиночества? Губы Рошин сжались и дрогнули, как излетающая волна. — Иногда я забываю, как ты молода. — Она наклонила голову — молчаливое признание того, что не хотела обидеть. Только странная, сложная нежность. — В мои самые одинокие моменты я не была одна. Я не ищу компании, Поппи. Когда я могу быть с тобой, я хочу только тебя. Когда не могу — довольствуюсь тем, что есть. — И чем же? Она повела плечом. — Я веду дневник. — О, дневник! Ну, тогда ты в полном порядке. — У тебя есть всё, чего ты только могла пожелать. Скажи мне, Поппи: тебе этого достаточно? Море набегало на песок. Ш-ш-ш, — говорило оно. Ш-ш-ш. В тихом шепоте ночи Рошин заговорила. — Когда я впервые встретила Кейн, я боготворила её. На мне лежало столько ответственности в пабе родителей. Мама и папа любили меня, но я была для них столько же работницей, сколько ребенком. Когда Кейн вошла в мою жизнь, она сказала, что я могу отдохнуть. Что она сделает мой мир гладким и сладким. — Она умела забирать мои тревоги. Она говорила мне, что делать, и я подчинялась. Я всегда была нервной, даже в детстве. Раньше я выдирала себе волосы и сгрызала ногти до мяса. Но с ней мой разум, наконец, затихал. Она велела мне служить ей, и я служила. Говорила «на колени» — я опускалась. Ей нужна была моя рука — она принадлежала ей. В постели я сама этого хотела. Но вне её это начало сужать мою жизнь. Например, когда она дала мне свое имя, не оставив выбора, или когда решала, с кем мне дружить, а кому я больше не могу писать. Когда диктовала, что мне есть, и запрещала говорить «нет». Она была всей моей семьей, всей моей жизнью. А потом она окончательно лишила меня свободы воли. Поппи потянулась и сжала руку Рошин между их неподвижными телами. Та казалась холоднее обычного. — Я была в восторге от того, что могу подчиняться. — Она призналась в этом с горечью, в горле застыл ком подавленного горя. — Если бы я не отдала ей так много сама, она не смогла бы забрать остальное. Разве это могло быть наказанием, если я получила ровно то, чего желала? У Поппи заныло в груди. Заболели глаза. — О, лепесток. Рошин продолжала: — А потом появилась ты. Яркая, как солнечный свет. Я думала, ты меня испепелишь. А то, как ты хотела меня... — Она издала недоверчивый смешок, теплый в холодном морском воздухе. — Это поглощало без остатка. Но это было и ужасающе, потому что я знала, чего хочу. Даже после всего, что Кейн со мной сотворила, я всё еще жаждала этого чувства — когда мне говорят, что делать. Жаждала послушания. Меня тошнило от самой себя. Сердце Поппи словно выскребли изнутри. — Ты могла бы сказать. — Не могла. Я и сейчас-то с трудом это выговариваю. — Она сделала глубокий, успокаивающий вдох. — С тобой я начинаю верить, что я, может быть, не... — Она осеклась. Долгое время единственным звуком был шорох мелких камней у кромки воды и мерный рокот волн. Когда Рошин заговорила снова, её голос звучал совсем по-детски. — Со мной что-то не так, Поппи? Поппи повернулась к ней. Эти огромные серые глаза были широко распахнуты. Скулы казались провалившимися, рот — маленьким и сжатым. Брови сдвинулись, словно прижавшись друг к другу в поисках тепла. Осторожно, с любовью, Поппи целовала её лоб, щеки. Её резкие черты. Морщинки. Крошечные лучики у глаз, которые не могли скрыть её веселья, когда оно всё же прорывалось. То место, где начинались её мягкие волосы. — С тобой, — яростно проговорила она, — всё в полном порядке. — Не лги из жалости. — С тобой всё в порядке. Твои желания обыденны. Даже банальны. — Поппи. — Скучища. Я видела такое тысячи раз. — Не поддразнивай меня. — И не думаю. А если они и не банальны, то они великолепны — потому что они твои. Они хороши, потому что они твои. — Она поцеловала её в губы, долго и тепло. — Ты хорошая. — Я не умею любить тебя хорошо, — густо проговорила Рошин. — Я не знаю, как это делается. Это лучшее, что я совершаю, и это так невероятно трудно. И в этом кроется ужасная несправедливость: самые худшие вещи в моей жизни давались мне легко! Я совершала чудовищные поступки, и большинство из них — не по принуждению. Я убила столько людей. А скольким причинила боль... Я хочу сделать хоть что-то справедливое, для разнообразия. Хочу сделать этот мир безопасным и правильным для тебя. Я знаю, ты это ненавидишь, и знаю, что никогда не смогу до конца объяснить тебе эту свою потребность. Знаю, что для тебя всё выглядит так, будто я тебя бросаю. Но мне нужно стать достойной того, чтобы жить в «сейчас», и уничтожение Кейн — единственный путь вперед, который я вижу. Поппи нахмурилась. — В «сейчас»? — Я хочу, чтобы ты меня не ждала. И хочу, чтобы ждала. Ненавижу себя за то, что желаю и того, и другого. За то, что вообще чего-то желаю. Я... я в последнее время даже ни одной приличной книги не прочла. — Она капризно ткнула кулаком в гальку и песок. — Уже много лет. Поппи разразилась смехом. — Жалкое зрелище. — Она обняла Рошин за плечи и повалила их обеих на гладкую гальку. Рошин была напряжена как палка и рухнула на землю с упрямым стуком. — А я слышала, вышла отличная книга про большую рыбу. — Про кита, — поправила Рошин, скрестив руки на груди. — Кит — это рыба. — Нет, Поппи. Это не так. Поппи насупила брови, усиленно размышляя. — Он... плавает. — Не всё, что плавает — рыба. — Всё. — Хорошо, Поппи. А тюлень тогда кто? Она задумалась. — Он дышит. А киты — нет. — Дышат, представь себе. — И откуда тебе знать? — проворчала она. — Ты же даже не читала книгу про рыбу. Появилась едва заметная улыбка Рошин — раздраженная, нежная, раздосадованная и такая идеальная, что Поппи готова была расплакаться. — Я скучала по тебе, — сказала Рошин. — Ну, еще бы. — Поппи прочистила горло — голос внезапно осип. — Само собой. — Поппи? — М-м? — Раз уж я так перед тобой обнажилась... не могла бы ты сказать, что нравится тебе? — Ты, в первую очередь. — В постели, я имею в виду. — Ответ тот же. — Поппи. — Раньше я знала, как отвечать на этот вопрос, — призналась она, сдаваясь. — Но правда в том, что я всегда говорила партнерам то, что они хотели услышать. Если им нравилось меня ласкать языком, я говорила, что это моё любимое занятие. — Уф, Поппи. — А что? Ты сама этим занималась сегодня на шезлонге! — Не в самом акте дело. Я, ну... мне это действительно нравится... — Она издала тихий, глухой звук досады. — Делать и говорить — вещи совершенно разные. — Почему одно должно быть трудным, а другое легким? — Потому что я не такая храбрая, как ты. — Она подобрала плоский камень и швырнула его в волны. Поппи подняла голову, следя за траекторией, но камень улетел так далеко, что она даже не увидела всплеска. — Я начинаю верить, что нет ничего такого, чего бы ты не могла. Это утверждение показалось Поппи сомнительным. — Ты считаешь меня нелепой. — Одно другому не мешает. — Рошин выбрала другой камень и осмотрела его. — Смотри. — Она вложила его в ладонь Поппи. — Это ты. Камень был маленьким, круглым и розовым. — Дитя моё. — Она швырнула его в океан, глядя, как он исчезает в темноте. — Мне никогда не выпадает случая что-нибудь бросать. Или прыгать высоко, или бегать. Легко забыть, какими необыкновенными мы стали. — Я не собираюсь снова в это ввязываться, — отрезала Рошин. — И не думай, что я забыла: ты так и не ответила на мой вопрос. Поппи признала поражение. — Ладно, вот мой ответ: мне нравится быть такой, какой меня хочет видеть мой партнер. — Служить, ты хочешь сказать? — Не совсем. — Она скинула туфли и стянула чулки. Галька была восхитительно прохладной между пальцами ног, песок под ней — влажным и плотным. — Если им нравится служить — мне нравится приказывать. Если им нравится препираться — мне нравится дерзить. Если им нужен проситель — я буду жрицей в их храме. Поппи видела, как Рошин обдумывает это. — А что, если бы там больше никого не было? — В смысле, что я делаю наедине с собой? Я вообще-то читаю. Валентин перевел несколько весьма забавных трудов одного опального французского дворянина... — Не в этом смысле. Я имею в виду — если бы ты могла выбрать свой идеал... — Рошин явно проглотила несколько слов, прежде чем подыскать подходящее. — Amour, чего бы он от тебя хотел? — Ты знаешь ответ. — Разве? — Ты — мой идеальный amour. — Она произнесла это слово с шутливым пафосом, потому что Рошин выглядела так, будто сейчас лишится чувств. — Ты жаждешь твердой руки. А я жажду быть этой рукой. — Поппи. — Рошин нервно перебирала камешки. — Мне не нужно, чтобы ты была доброй. — Нет, тебе нужно, чтобы я была немного жестокой. Я понимаю. — Поппи. — Она заерзала, выругавшись под нос, и села, подтянув колени к груди. — Не потакай мне только потому, что моя жизнь была трудной. Это не значит, что у меня нет сил услышать, чего ты хочешь на самом деле. — Надо же, ты думаешь, я такая самоотверженная. — Поппи потянулась, чтобы убрать прядь с лица Рошин. Та не отводила взгляда от берега. — Дорогая. — Хм. — Посмотришь на меня? — Я бы предпочла этого не делать, если можно. Нельзя, но Поппи могла пойти на компромисс. — Лишь бы ты слушала. — М-м. — У тебя появляется такой взгляд... — начала она, и её бравада начала стекать, как морская пена, слова пересохли во рту. — Будто ты вложила свое сердце в мои руки. Будто ты веришь мне настолько, что можешь отбросить все эти черные годы и на миг расслабить плечи. И я сделала это. Я — та, кто заставил это случиться. Ты впустила меня, позволила увидеть, как лучше всего... лучше всего... — Она была уверена, что Рошин сейчас смотрит на неё; она чувствовала жар этого пристального взгляда на своей щеке. — Быть тем, что тебе нужно. Твой трепет дарит трепет мне. Любить тебя... — Ты любишь меня? Вот она, Рошин. Боже, какой счастливой она выглядела. Только это было её особенное счастье: хрупкое нечто, которое она держала так бережно, что руки дрожали. Счастье, взятое напрокат у знакомых и подлежащее возврату через час. Поппи не могла бы любить её сильнее, даже если бы постаралась. — Разве я не говорила? — Нет, Поппи. — С укоризной. Раздраженно. С тенью улыбки. — Не говорила. Она позволила горсти песчаных воспоминаний просочиться сквозь пальцы. — Должно быть, говорила. — Нет. — Ты сердишься? Кажется, ты сердишься. — Я не... — Рошин покачала головой, с губ сорвался ошеломленный смешок. — Скажи это. — Я люблю тебя. — На вкус это было как солнечный свет, которого она не чувствовала с тех пор, как её сердце перестало биться. — О. — Взгляд Рошин метнулся к губам Поппи и обратно. — О ч-чем ты теперь хочешь поговорить? — Я закончила говорить. Я хочу раздеть тебя и говорить тебе, что делать. С кожаными штанами и рубашкой Рошин покончили быстро. Она потянулась к платью Поппи. — Нет. — Поппи оттолкнула её руку. — Оно слишком сложное для пляжа. — Значит, только я буду голой? Как-то несправедливо. — Как мило, что ты всё еще веришь в справедливость. Отступи назад, я хочу налюбоваться тобой вдоволь. Лунный свет заливал её, отражаясь нимбом в сияющих волосах. Поппи медленно обходила её кругом, ноги утопали в мягкой земле. Она вытянула ленту из косы Рошин и смотрела, как рассыпаются пряди. — Протяни руки, лепесток. Вот так. Вот и умница. — Зачем? — Так ты похожа на богиню. — Она провела пальцами по темным макам, прослеживая их линию от бедра к плечу и обратно. — Лунная богиня, купающаяся в божественном... в божественном чем-то там. Дыхание Рошин сбилось. — Это немного неловко. — Мне нравится, когда тебе немного неловко. — Да, похоже на то. — Она переступала с ноги на ногу. — Это и есть твой план? Чтобы я просто так стояла? — Тише. — Она потянулась вниз, улыбнувшись резкому вдоху Рошин. — Ты промокла. — Ты... ты смотришь на меня. — И это всё, что нужно? — Поппи цокнула языком. — Бесстыдница. — Рошин издала приглушенный звук смущения. — Не бойся, лепесток. У меня на тебя еще большие планы. Они вместе вошли в прибой, юбки Поппи стали тяжелыми и темными в соленой воде. Море было ледяным, но этот холод скорее бодрил, чем усмирял страсть. Поппи увлекла Рошин в волны так, чтобы вода скрыла её нижнюю половину, и назвала её русалкой. — Это ты русалка, — запротестовала Рошин. — Я похожа на русалку с рисунка похотливого матроса. А ты — на самую настоящую. — Она ласкала её грудь; сосок затвердел от холода или возбуждения. — Словно ты плаваешь целыми днями. Тонкая, как рыбка. Коснись себя. Покажи мне, как это делают русалки. И она сделала — вода плескалась у её бедер. Океан шептал: «ш-ш-ш, ш-ш-ш». Поппи устроилась между её ног, чтобы наблюдать. Если её обостренное вампирское зрение и было для чего-то предназначено, то именно для этого: видеть, как руки Рошин движутся в темной воде, её десять белых пальцев — точно стайка рыбешек. — Два пальца внутрь, как тебе нравится. — Боже. — Почти доведи себя. Не вздумай кончать. Третий поместится, или вода смывает всё удовольствие? Может, нам лучше выбраться на песок? Смотреть, как с тебя стекает вода? Рошин отпрянула, словно от пощечины. — Ты невыносима, — прохрипела она, но руки её не замедлились, и она послушно ввела в себя третий палец. — Хорошо, — прошептала Поппи, и Рошин ответила: «ах, ах, ах» — тихие звуки, идущие откуда-то из глубины, из той темной каморки в животе, где дремлет её душа. — Что ты чувствуешь? — спросила Поппи. — Чувствую... хорошо, — пробормотала та. — Я п-почти. — Руки прочь, вот умница. Сжатые кулаки Рошин погрузились в волны, мышцы на руках напряглись. Поппи переместилась к ней и привлекла её в объятие; Рошин била мелкая дрожь, Поппи успокаивала её нежными прикосновениями и ласковым воркованием. Юбки Поппи плавали в прибое, обвивая разведенные, подрагивающие ноги Рошин. — Это было чудесно, — пропела Поппи. — Просто чудесно. Еще раз, если можно. Она начала снова, на этот раз громче и исступленнее. Поппи держала её, пощипывая и покручивая её напряженные соски, лизала её шею и уши, ощущая вкус соли и жженой листвы. — Я почти... я сейчас. — Руки прочь. На этот раз Рошин едва не кипела, извиваясь на мелководье, как заблудившийся угорь. — Пожалуйста, — простонала она. — Пожалуйста — что, любовь моя? Ласковое обращение заставило её дыхание прерваться. — Я хочу. — Хочешь чего? — безжалостно спросила Поппи. Её собственная кровь пела. Она всерьез подумывала о том, чтобы разорвать юбку в клочья, прижаться к губам Рошин и потребовать своего удовлетворения. Но дело было не в ней, не совсем. Дело было в этой неутомимой женщине в её объятиях, которая не желала ничего, кроме как очистить свой разум от тревог и горя и отдаться тому, кому она могла доверить самое сокровенное. Рошин была непогрешимой женщиной, жаждущей погрешимости, превращающейся в нечто стихийное, безумное, издающей непроизвольные звуки, от которых звезды дрожали, как стопка фарфора. — Я хочу кончить, — призналась она, робко, как мышка, отводя серебристые глаза. — Позволь мне, пожалуйста. Поппи сделала вид, что раздумывает. — Думаю, еще кружок. На удачу. Брови Рошин сошлись. — На удачу? — переспросила она, недоверчиво. Задыхаясь. В Поппи всегда жила чертовщинка. Сегодня она носила её, как уютный шарф. — Спорить бесполезно. Ты ведь сделаешь всё, что я скажу, правда? Рошин не ответила. Она смотрела на Поппи, её рот сжался в гордой, обиженной гримасе, которая исчезла в ту же секунду, как её руки снова коснулись плоти. Она зажмурилась. — Открой глаза, любовь моя. Посмотри на меня. — Не могу, — выдохнула Рошин, подчиняясь вопреки словам. «Храбрая моя», — подумала Поппи и поцеловала её, грубо стукнувшись зубами; голова Рошин дергалась в ритме её быстрых движений. — Пожалуйста. — Её руки метнулись от лона и вцепились в собственные бедра так сильно, что наверняка останутся синяки. — Пожалуйста, п-позволь мне. — Еще кое-что напоследок. Мучительный стон Рошин прорвался сквозь стиснутые зубы. — Я... я не могу... — Можешь. Слушай меня. — Она прижалась губами к прелестному уху Рошин, лаская ушную раковину. — Скажи мне, что кит — это рыба. Рошин заморгала расфокусированным взглядом. — Что? — Кит, — прошептала Поппи, прикусывая мочку и потягивая её. — Скажи мне, что это рыба. — Но это не так. — Теперь в её лице появилось что-то похожее на страх. — Ты хочешь, чтобы я... чтобы я лгала? — Я сказала, чего хочу. — Она лениво провела рукой по животу Рошин. Почувствовала, как тот дернулся. — Что ты чувствуешь? Будто солнце полыхает у тебя в паху? — Черт. — Либо будь права, либо получи удовольствие. Побудь для меня глупенькой. Я даже укушу тебя. Как тебе такое? Захлебывающийся звук обжигающего желания. Она извивалась, поднимая волны; луна взирала на её древнее, нестареющее тело. «Я так сильно тебя люблю», — подумала Поппи. — «Ангел мой мстящий. Мой источник жизни. Моё не зря потраченное время». — Ошибись, лепесток, — велела она женщине, создавшей её заново. — Хотя бы в этот раз. Рошин сморщила лицо. — Китэторыба. Поппи готова была закричать от восторга. — Что ты сказала? — Кит, — повторила она, устремив скорбный взгляд в небо, — это рыба. — Идеально, — провозгласила Поппи, и Рошин обмякла в облегчении. — Руки на место. Скажи мне, когда. — Сейчас. Сейчас! — Уже? Ты и впрямь бесстыдница. Она вонзила зубы в эту стройную шею, её рот наполнился вселенной звездного света, юбки кружились вокруг, как морские водоросли. Когда мир вернулся на свои места, Рошин покачала головой. — Боже мой, ну ты и дьявол, — сказала она с сияющими глазами, безнадежно влюбленная, и Поппи, бросив: «К черту всё», разорвала юбки пополам, скинула панталоны и опустилась на губы, которые смеялись, касаясь её кожи.