Давно ушедшая во тьму

Глава 37 Захра предложила подождать до следующей ночи, прежде чем приступать к осуществлению планов. — Думаю, мы все заслужили отдых, — сказала она. Маленькая группа разошлась. Захра и Кароль удалились в спальню Захры, распевая военную песню: «С пушками и барабанами, с барабанами и пушками, гурру, гурру...» Массимо и Валентин поспешили за Кармен, прихватив бутылку шампанского и пару пищащих кроликов. Поппи отправила Рошин наверх, а вскоре и сама присоединилась к ней, неся две пиалы и две чайные ложки. Рошин с сомнением приняла угощение. — Как ты это называешь? — Она уже скинула туфли и вытянула ноги; голова её бессильно покоилась на груде розовых подушек. В этой комнате, утопающей в цветах, она больше всего походила на каменную статую в дамском саду. — Мороженое. Пробовала когда-нибудь? Рошин присмотрелась к круглой коричневой массе. — Не припомню такого. — Попробуй. Оно шоколадное. И с кровью. Она осторожно откусила кусочек. Глаза её расширились. — Иисусе милосердный. Поппи самодовольно выпрямилась. — Нравится? Целую вечность высчитывала пропорции крови и сливок. Постоянно приходилось пользоваться «черным ходом». — Черным ходом? — Так Сара прозвала дверь в сад. — Рошин всё еще выглядела озадаченной. — Ну, то место, где я... избавляюсь от съеденного. — Рошин осторожно отставила мороженое. — Ой, да ладно тебе. Эта рвота сотворила чудеса с моими кабачками в саду. И кстати — о! — Она подбежала к туалетному столику и схватила бумажный кулек. — А мои леденцы ты пробовала? Рошин смотрела на неё с нежной, глуповатой полуулыбкой. — Ты и впрямь необычайно умна, правда? — Ты сама велела мне найти себе занятие. — Поппи защитным жестом прижала кулек к груди. — Вот я и нашла. — Я серьезно. Столетия жизни без еды, и ты первая, кто додумался, как нам можно есть. — Вряд ли я первая, — возразила Поппи, позволяя Рошин заманить себя на мягкую постель. — Первая из тех, кого ты знаешь, — может быть. — Такая умная. Такая находчивая. — Она уткнулась носом в шею Поппи, ласкаясь. — Моя удивительная Поппи. — Эй! — Поппи отстранилась. — Не думай, что сможешь избежать разговора, соблазнив меня. — Я и не знала, что мы что-то обсуждаем. — Меньше часа назад ты предлагала наложить на себя руки ради «общего блага». Не считаешь, что нам стоит об этом потолковать? Рошин тяжело вздохнула и откинулась на подушки. — Неужели это обязательно? — И еще. — Поппи взяла остатки своего мороженого, нервно ковыряя подтаявшую сладость. — Не хочу пополнять и без того длинный список, но мне нужно обсудить с тобой кое-что из сказанного Кейн. Боль исказила лицо Рошин. — Поппи, мне так жаль из-за Кейн. Я бы хотела... — Тсс, тише. — Она проглотила последний кусочек и поставила пиалу. Она ненавидела последние кусочки. Они означали, что наслаждаться больше нечем. — Ты не виновата. — Ты не должна была через это проходить. — Я и не такое вынесу. — Она набрала в грудь воздуха, собираясь с духом. — Она держала меня в парижском морге. — Я знаю. Не выношу даже мысли об этом. У меня мурашки по коже от этого места. — У меня теперь не только мурашки. — Поппи вздрогнула, вспоминая. Пытаясь не вспоминать. — Мы были одни. Но... не совсем. — Воспоминания наплывали вспышками, обрывками кадров: разум отказывался задерживаться в темноте. — Там было тело молодой женщины. Совсем девчонки. Рошин накрыла ладонь Поппи своей рукой. — Тебе не обязательно об этом рассказывать. — Обязательно. Кейн сказала, что девочка была жива. Что в ней еще теплилась жизнь, которую можно было спасти. Лицо Рошин стало непроницаемым. Старый трюк, который Поппи уже почти полюбила. — И что ты сделала? — Пыталась спасти. Наверное, дольше, чем следовало. Рош, призраки существуют? — Почему ты спрашиваешь? — Потому что, кажется, я осквернила труп. Рошин сникла. — О, Поппи. Боже мой. — Она и с тобой так поступала, верно? — напирала Поппи, подавляя желание рухнуть в объятия Рошин и закричать. — Она сама так сказала. — Она несет чепуху. Её не стоит слушать. — Будь честной со мной, Рош. Я не ребенок. — Ох, неужели я должна? — Она погладила Поппи по волосам. Поппи позволила себе закрыть глаза, чувствуя, как знакомая рука удерживает её от распада. Рука дрожала. — Мне станет легче. Обещаю. Мне так одиноко в этом. Побудь со мной. Рошин прижалась губами к волосам Поппи. — Тебе это не понравится. И мне не понравится это рассказывать. — Всё равно расскажи, и тогда я не съем твое мороженое. — Ты на него так смотришь, что оно уже твое. — Рошин издала долгий, побежденный выдох. — Кейн говорила мне, что некоторые девушки живы, хотя это было не так, и что некоторые мертвы, хотя это тоже была ложь. Как бы то ни было, я не собиралась кусать ни одну из них. Я не могла взять на себя смелость сделать такой выбор за другого человека. — Кроме меня. — Кроме тебя. Поппи теребила грубую ткань дешевого платья горничной. — То есть ты смотрела на девушек, которые могли быть живы, знала, что можешь спасти их, и всё равно ничего не делала? В такие моменты Рошин становилось точь-в-точь похожа на свой портрет в той маленькой комнатке в Кавенли. Тот, что написали, когда она была еще жива — такая болезненно юная, с мягкими щеками и блестящими локонами. — Ты злишься? — Наверное, должна, — рассудила Поппи. — Разве нет? Тень надежды промелькнула на лице Рошин и тут же исчезла. — Но ты не злишься? Поппи прислушалась к себе. Она позволила чувствам просочиться в плечи, в легкие, в желудок. Там, в самых глубоких и сокровенных тайниках, она не нашла ничего, кроме жалости к одинокой, растерянной девочке. — Нет. — Горькая правда жгла язык. — Я понимаю тебя, насколько это возможно. Насколько ты мне позволяешь. Понимаю, почему ты поступала именно так, почему делала такой выбор. И более того — ты усложнила моё представление о добре и зле. Что лучше: обратить их или оставить в покое? Мне-то повезло, а как быть с той, кто всегда мечтал о ребенке? Или верил в бессмертную душу? Или любил того, на чье увядание и старость теперь обречен смотреть, не имея возможности уйти вслед? — Ты слишком великодушна ко мне, — тихо произнесла Рошин. В её словах сквозило недоверие, словно они были перетянуты тонкой нитью, мешающей кровотоку. — Ты всегда видишь во мне только хорошее. — Оно сияет. — Поппи пыталась прикусить язык, но остальное вырвалось само собой. — Дорогая, ты, правда, думала о том, чтобы покончить с собой? — Думала. — Рошин закрыла глаза. Поппи не могла её за это винить. — И не в первый раз. — Господи, Рошин. — Каждый раз, когда я думала об этом раньше, это казалось неизбежностью. Унылым концом долгого «ничего». Облегчением, если честно. Но в этот раз всё было иначе. — Она открыла глаза. Они были влажными и блестящими. — Поппи. — На её лице вдруг расцвела невероятная, зубастая улыбка. — Мне было до смерти страшно. — Тогда почему ты выглядишь такой довольной? — Потому что я довольна! Разве ты не видишь? Мне было страшно умирать. Теперь, впервые в жизни, я хочу жить. Больше, чем когда-либо. Я, правда, по-настоящему хочу жить. Комната расплылась за пеленой слез. Сквозь неё, словно из-под земли, вырос Кавенли — свежий и новый, омытый дождем рождения. Поместье кишело жизнью. Две женщины с бесконечным будущим впереди бежали, бежали и бежали. — Рассказывай, — вымолвила Поппи. — Расскажи мне, ради чего ты хочешь жить. Расскажи мне о долгой жизни безумной Рошин. Рошин вдохнула. Выдохнула. Вдохнула снова. — Я знаю, ты любишь путешествовать. Знаю, как ты хочешь увидеть мир. Мы это сделаем. — Наверное. Но я спрашиваю не об этом. — Она склонилась к ней, и их губы встретились — нежно и сладко. Когда Поппи отстранилась, тихий, полный боли стон Рошин последовал за ней. — Какой жизнью ты хочешь жить? — Я хочу домой. — Крупная слеза скатилась по её щеке. Она вздрогнула, и что-то внутри неё сломалось; плечи поникли, слова хлынули потоком. Дождь, земля — всё, что копилось веками. — Я так устала, Поппи. Я всё время чувствую усталость. Я хочу вернуться в Кавенли. Хочу сидеть с тобой у камина. Хочу отмыть полы, стены и потолки. Хочу сорвать рассохшиеся половицы и заменить их новыми. Хочу сжечь матрас и купить нам новый, самый мягкий, и застелить его шелковыми простынями. Хочу спорить о том, в какой цвет покрасить ту дурацкую солнечную комнату, и, в конце концов, позволить тебе выбрать самой. Хочу сорвать все эти картины со стен, вынести их из той проклятой комнатки и сжечь на лужайке. Хочу проводить дни рядом с тобой в нашей постели, а ночи напролет бегать под звездами, следуя за тобой через клевер и деревья. Хочу ловить для тебя лучших кроликов, покупать тебе вино и эль и смотреть, как ты колдуешь над едой и напитками, чтобы в один прекрасный день ты смогла насладиться каждым вкусом, по которому скучала. Когда у тебя не будет получаться, я буду придерживать твои волосы, убирать эту жуткую стряпню и выхаживать тебя. А когда у тебя всё получится, Поппи... Рошин застонала, прикусив губу. — То, как ты пила то шампанское пятнадцать лет назад, было одним из самых волнующих моментов в моей жизни. Я хочу видеть это выражение на твоем лице снова и снова. Открывать всё, что приносит тебе такую радость. И мы будем путешествовать, Поппи. Не сразу, потому что я до смерти сыта разъездами. Но когда-нибудь — обязательно. Я хочу отвезти тебя на виноградники, чтобы ты пробовала новые, чудесные вещи. Хочу, чтобы ты научилась есть еду, которую приготовила не ты, чтобы мы могли ужинать в ресторанах или покупать угощения на рынках. Я хочу, чтобы ты разрезала этот мир, как апельсин, и выпила его сок. Правда, Поппи. — Она потянулась к рукам Поппи, её собственные пальцы слегка дрожали. — Но больше всего я просто хочу быть дома, с тобой. Ты и я. В безопасности. — Она опустила взгляд, а затем снова посмотрела на Поппи из-под длинных темных ресниц. — Ты могла бы захотеть этого со мной? Только не притворяйся, если это не так. Не ради меня. Но если ты тоже... Если бы ты смогла... — Если бы я смогла? — Поппи недоверчиво покачала головой. Она прижалась лбом ко лбу Рошин и замерла. — Я вижу это в каждом своем трансе. Это то, что я вижу, стоит мне закрыть глаза. — До сих пор? — До сих пор. Каждый день. Ты, улыбающаяся у очага, мой поцелуй на твоих губах и моё сердце в твоих руках. — Пять лет, — проговорила Рошин, словно пробуя сладость этих слов на вкус и проглатывая её. — И дольше, — пообещала Поппи. — Гораздо дольше. Годы, и годы, и годы. Они принадлежали ей лишь потому, что из всех мертвых златоволосых девушек именно она очнулась. Из всех остывающих тел, завернутых в окровавленные простыни, именно она встала, задышала и продолжила жить. Шаги призраков стали тише. Невидимые руки гладили её по волосам. В тепле еще не прожитой жизни она дала безмолвную клятву мертвым: «Я не потрачу впустую ни секунды». Из комнаты Захры донеслось пение: «С пушками и барабанами, с барабанами и пушками, Враг тебя не сразил, О, мой милый, ты выглядишь так странно, Джонни, я тебя едва узнала...» (песня Johnny, I Hardly Knew Ye)

Кода

Озарение было столь стремительным и резким, что буквально вытолкнуло Рошин из транса. — Поппи, — прошептала она. Поппи не пошевелилась, и Рошин тронула её за плечо. Потом толкнула. А потом принялась трясти, потому что чувствовала: еще секунда — и она закричит. — Поппи, проснись. Проснись же! — М-м? — Поппи вынырнула из-под одеял, её волосы напоминали золотое гнездо. — Рошин? Что-то случилось? — Мне не нужно уходить. — Руки у неё дрожали. Всё тело ходило ходуном. Рошин не удивилась бы, если бы кровать зашаталась от этой дрожи. — Мне не нужно уходить. Я могу остаться. На целых пять лет. Поппи, моргая, посмотрела на неё снизу вверх. — Лепесток мой, если мы всё сделаем правильно, ты сможешь остаться навсегда. И тогда Рошин разрыдалась. Она всегда ненавидела плакать. Слезы давались ей с трудом. Кейн обожала вырывать их силой, считая каждую упавшую каплю своим триумфом. В те годы, когда рыдания Рошин, наконец, утихали, они оставляли после себя лишь странную пустоту и невыносимую головную боль. Поппи научила её плакать по-настоящему. Теперь слезы слой за слоем смывали всё болезненное, разъедали стыд, оставляя после себя сияющую чистоту. Поппи была окном, через которое во всё то мирское и простое, что Кейн когда-то очернила, теперь проникал свет. — Ты мне нужна. — Рошин задвигалась, лихорадочно и отчаянно; она потянулась, чтобы стянуть ночную сорочку, и обнаружила, что уже нага. — Пожалуйста. «Пожалуйста, сделай со мной то же, что делала она, но пусть это будет во благо. Сделай меня слабой и покорной, и пусть в твоем сиянии это станет прекрасным. Заставь меня нуждаться, заставь меня плакать, доберись до моей сути, до самой моей плоти и покажи мне, что она не сгнила». — Позволь мне быть хорошей для тебя. — Она поцеловала Поппи — долго, влажно, разгоряченная после транса. Совершенство, чистое совершенство. Поппи издала один длинный, театральный зевок. Это был добрый зевок, ведь она знала, как Рошин заводит её напускная скука и безразличие. — Всё, что пожелаешь. Принесешь мой гребень? Тот самый гребень, которым Поппи убирала тяжелые золотые пряди от лица. Вид этого действа всегда пробуждал в Рошин что-то первобытное. Поппи невольно приучила её почитать этот предмет за его великую ценность. — Да. — Она соскользнула с кровати и бросилась к туалетному столику. Вот он — простая кость с неглубоким резным узором. Рошин провела большим пальцем по бороздкам, ощущая этот узор где-то глубоко внутри. — О, и Рошин? Будь душкой, захвати то, что в коробке у твоих ног. Она поспешила исполнить просьбу; нащупав что-то вслепую, она ахнула от первого же прикосновения кожи к пальцам. — Что это? — На её пальце повисла связка пряжек и кожаных ремней. — Это для меня? — Увидишь, что для меня. Ты же знаешь, я люблю наряжаться. Коробка не пуста, лепесток. Да, она не была пуста. Внутри лежал резной деревянный член, отполированный до зеркального блеска. — Он огромный, — сказала она очевидное. Поппи и раньше использовала подобные приспособления, но никогда — такого объема, и никогда — вместе с этим кожаным предметом, каково бы ни было его назначение. — Слишком велик для тебя? — Поппи порочно усмехнулась. — Или недостаточно велик? Вот оно. Этот отблеск жестокости в её доброте. Та самая «бастардова жилка», что зажигала её голубые глаза, как солнечный свет, играющий на поверхности озера. В такие мгновения Рошин видела в Поппи лишь капризную принцессу. Вздорное, избалованное создание, играющее близкими, как шахматными фигурами, и упивающееся своей властью. Жажда всегда правила самыми сокровенными глубинами Рошин. Она осознала это еще до того, как Кейн поманила её пальцем, заставив бежать и повиноваться. Даже в худшие моменты, полные скорби и ужаса, Рошин легко верила, что заслуживает обращения Кейн — и даже худшего. Потому что вместе с ним приходила та жестокость, что крепила её кости к мышцам, мышцы к коже и застегивала её в форму человека. Она существовала лишь под пятой Кейн; разумеется, эта пята должна была её раздавить. Кто с мечом придет, от меча и погибнет, и всё в таком духе. На том и стоим. Она принимала любовь грубого существа, потому что только грубиян мог дать ей «правильную» любовь. Так было до той ночи на берегу, когда под сенью древних знаний Дердл-Дор яростное желание Поппи обострилось до предела и пронзило Рошин насквозь. — Дай мне эти кожаные штуки, — скомандовала Поппи. — И фаллос. Ложись ровно, руки вверх. Вот умница. Поппи не велела ей закрывать глаза, так что Рошин наблюдала. И вдруг разразилась смехом. — Ой, сама как-нибудь попробуй, — проворчала Поппи, натягивая кожаную сбрую; её пухлый зад извивался, а живот мягко нависал над ремнем. — Какое унижение, эта штуковина. — Так это седло? Сбруя? Она отвернулась, неуклюже возясь с застежками. — Это то, что позволит мне трахнуть тебя этим членом, если только ты не предпочтешь меня отвлекать... ага! Торжествующая улыбка озарила золотом и серебром её лицо-праздник. На её лобке, в паутине черной кожи, скрывающей мягкие светлые завитки, гордо высился фаллос, готовый к службе. У Рошин пересохло во рту. — Ты купила это для меня? — Не для Дизраэли же, черт возьми! Получать подарки для Рошин было не в новинку. Кейн осыпала её ими. Шелковые шарфы, чтобы привязывать её к стойкам кровати. Хлысты, плетки и всяческие орудия боли, заставлявшие её тело петь. Вещи, о которых она до сих пор боялась сказать Поппи — что она была бы не прочь провести с ними ночь. Кресты, дыбы и инструменты, которые доводили её бессмертную плоть до предела, оставляя синяки и рубцы, заживавшие часами, а не секундами. А потом, в минуты затишья — золото и драгоценные камни, побрякушки из каждого места, где они впадали в транс. Как этот назар. У Рошин перехватило дыхание, когда она увидела его на шее у Сары. Одной жаркой, бесконечной ночью в Константинополе, когда людской гул проникал в открытое окно, Кейн объясняла ей разные значения «глаза». — Но ты можешь забыть их все, — сказала она тогда. — Когда наденешь это, считай, что это мой глаз. Знай, что я смотрю на тебя. — Рошин? — Голос Поппи властно вернул её в настоящее. — Тебя пугает мой член? — Нет, нет. Он... — Прекрасен, вот какой он был. Прекрасная иллюзия, ведь Поппи — коротышка с маленькими ручками и ножками. Родись она мужчиной, её достоинство было бы длиной с чайную ложку. Поппи провела рукой по фаллосу вверх-вниз, смазывая его маслом. — Сейчас я войду в тебя, если ты не возражаешь. И в мгновение ока, в ясной вспышке сознания, расколовшей Рошин, как яйцо, всё вдруг перестало быть смешным. Рошин была плоской монетой. На одной стороне — желание, чтобы с ней обращались как с ничем. На другой — желание стать центром вселенной. Поппи взяла эту монету и закрутила её на ребре. Она взяла сосок Рошин в рот, прикусила его, обращаясь с ним так, будто он обладал силой гравитации, и в то же время упорно игнорировала мольбы Рошин коснуться её лона. Осыпала её кожу прикосновениями звездного света — нежными, когда Рошин умоляла о грубости, и не касалась вовсе, когда Рошин начинала стонать и плакать. Утешала словом и жестом, и тут же смеялась над её извивающимся отчаянием. Хвалила Рошин за её влажность и тут же высмеивала её нетерпение. Монета крутилась и крутилась, взлетая всё выше, и вместе с ней улетал встревоженный разум Рошин. Поппи держала три пальца в её лоне и один в заду. В её глазах горело безумное веселье. Член угрожающе скользил по бедру Рошин. — Пожалуйста, Поппи, — проскулила Рошин, униженная звуком собственного отчаяния, сгорая в его обличительном сиянии. — Чего ты хочешь? — Не заставляй меня говорить. — «Заставь меня сказать. Пожалуйста, заставь меня». — Мне нужно услышать твои слова, лепесток. — Нет. — Вспышка настоящего страха, потому что, как бы сильно она этого ни хотела, это оставалось испытанием. — Пожалуйста, не заставляй меня. — О, еще как заставлю. — Она обхватила фаллос своими короткими пальцами, грубо поглаживая его. Рошин отвернулась. — Тебе не нравится, когда я играю со своим членом? — Она коснулась головкой мягких завитков на холмике Рошин. — Хочешь его пососать? Вот почему было неважно, что Поппи не додумалась до хлыстов и прочего. Потому что и без них она могла освежевать Рошин заживо. — Н-нет. Нет, пожалуйста. — Тебе повезло, что мне самой не терпится оказаться внутри. А ну-ка, держи колени, дай мне хорошенько всё рассмотреть. «Смотри на меня. Смотри на меня всю». — Пожалуйста. — Пожалуйста, что, любовь моя? Последняя нить лопнула. — Пожалуйста, войди в меня. Заполни меня. Трахни меня своим членом. Пожалуйста, пожалуйста. Поппи замерла. Не от нерешимости — нет, от неё волнами исходил пьянящий, густой покой. Она упивалась моментом, одновременно создавая портрет этого мгновения и вглядываясь в него из будущего. Запоминая это благо, пока оно являло себя. Толчок — мягкий, медленный. И вот Рошин заполнена. «Пять лет», — думала она, пока Поппи ловила ритм. «Пять лет». Что бы ни случилось после, это не имело значения. Не тогда, когда перед ней раскинулся этот пир. Никаких побегов. Никаких трансов в подворотнях. Никаких драк с пьянчугами, тянущими к ней руки в темных углах. Никаких поисков зацепок, никакого выслушивания бредней полубезумного старого кровососа, который трогает солнечный свет, чтобы почувствовать его искры. Никаких ночей в раздумьях — хищник она или добыча. На пять лет она могла стать настолько человеком, насколько это вообще было возможно. — Сильнее. Я выдержу. — Любовь моя, — предостерегла Поппи. — Он большой. — Дай мне его. — Она обхватила мягкие ягодицы Поппи и потянула на себя. Потребовала. Хватая эти пять лет за лицо и зацеловывая их до крови. — Он мне нужен. — Бери, — прорычала Поппи — доверчивая, порочная и чудесная. — Бери всё. Рошин плакала и извивалась, чувствуя приближение развязки. — Я сейчас... Поппи издала почти животный звук. — Кончай на мой член. Давай, отпусти себя, любовь моя. Всё началось мягче, чем она ожидала, — медленный отлив перед тем, как волна обрушилась на берег с почти яростной силой. Звезды на коже, голубые глаза и пугающая скорость неподвижности. Она снова плакала. — О, любовь моя. Тебе приятно плакать? — Больше, чем ты когда-либо узнаешь. — Рошин поцеловала её, проникая языком в её рот. Еще, еще и еще.