Давно ушедшая во тьму

Эпилог.

Где-то в тумане, 1872

Они вернулись в Ковенли, разумеется. Не сразу. В Лондоне оставалось много дел. Слуги отделались лишь легкими ранами, но ужас выветривался месяцами, и всем им требовалась забота. Кое-кто ушел, но удивительно многие остались на службе. — Это мой дом, — пропыхтел Годфри, припадая на подвернутую лодыжку. По словам стайки запыхавшихся горничных, он пытался лично изгнать Кейн из дома. В награду за труды он получил пощечину, от которой отлетел на пол. Его протест не возымел материального действия, но остальные слуги провозгласили его героем, и эта гордость была ему очень к лицу — вплоть до кончиков его безупречно начищенных туфель. Затем встал вопрос о саде. — Она его прокляла. — Захра угрюмо пнула подвернувшийся камень. Тот запрыгал по спекшейся земле. — Последняя, самая мелочная пакость. Вся растительность погибла вокруг того лоскута земли, где Кармен разрубила безжизненное тело Кейн на куски, словно тушку цыпленка, и предала иссохшую плоть огню. Порча разошлась кругами от кострища до самых увитых плющом стен, выжигая почву. Единственным местом, избежавшим бесплодного проклятия, оказался заляпанный прямоугольник, где Массимо расстался со своим обедом. — Конечно, меня стошнило, — дулся он. — То, что остальных из вас не вывернуло наизнанку, — вот что на самом деле постыдно. Валентин закинул руку на напряженные плечи Массимо. — Да, солнце мое. Нам всем очень стыдно. Все вместе, вооружившись лопатами и голыми руками, «Выводок» перекапывал землю, удобряя её и насыщая влагой. На этом настояла Кармен; она говорила что-то о царе, возделывающем поле, и её слова были облечены в неприкосновенную волю священного писания. Поппи первой опустилась рядом с ней на колени, просеивая сухие крупицы сквозь пальцы. Остальные со временем последовали её примеру, хоть и не без здорового ворчания. Валентин внес чисто римское предложение о том, что именно могло бы поспособствовать плодородию почвы, но был немедленно осажен. Поппи заподозрила, что он всё же внесет свой тайный вклад в удобрение сада, возможно, прихватив с собой теперь уже более сговорчивого Массимо. К тому моменту, когда зуд возвращения в Ковенли окончательно погнал их в путь, сад еще не был готов к новой жизни, но он оживал, и этого было достаточно. Угодья Ковенли остались прежними — такими же дикими и запутанными, какими они являлись в трансах и смутных воспоминаниях. Поппи шла по ним в каком-то оцепенении, её ноги скользили сквозь клевер, армерию и одуванчики. Она бросила свои сундуки и шагнула в кухню — она никогда не пользовалась парадным входом и не собиралась начинать. Не тогда, когда кухонная дверь так ласково распахнулась, приглашая её в комнату с очагом и столом — пыльную, тронутую плесенью и совершенно правильную. Рошин ввалилась следом за ней и ахнула. — Как же хорошо видеть тебя здесь, — её голос дрожал, готовый вот-вот сорваться на плач. — Я почти не могу... У Поппи не нашлось слов. Она бросилась к Рошин, целуя, кусая и сжимая её в объятиях. Лицо Рошин под ней менялось — от веселья к тревоге и к желанию, позволяя Поппи излить прилив чувств на её покорное тело. Позже, липкие от пота и утомленные, они разожгли очаг и до утра смотрели на пляску огня — в безопасности и тишине, наслаждаясь чудом осознания, что им больше некуда спешить. Они забылись трансом в постели с заскорузлым от пыли бельем. На следующую ночь они составили список. Простыни и одеяла, доски и краска, дрова. И, разумеется, бумага, перья, чернила и конверты — ведь им нужно было написать письма. Работа была долгой, но они не торопились. Они проводили за восстановлением дома столько же времени, сколько за разговорами, чтением или просто прижимаясь, друг к другу, целуя и удивляясь своему великому счастью — иметь этот дом и быть этими людьми. — Я видела Кловер, — сказала Поппи месяца через два, откладывая затрепанный экземпляр «Монаха», который она успела полюбить. Она колебалась, стоит ли говорить о золотистоволосых девушках: и потому, что их появление казалось невероятным, и потому, что это чувствовалось чем-то глубоко личным — мгновением для дюжины потерянных душ и одной живой Поппи. Но Рошин любила Кловер, и она заслуживала знать. — Ты говорила. — Рошин заложила полоской бумаги страницу в романе Уилки Коллинза (она вечно сетовала на то, что Поппи загибает уголки) и приготовилась слушать. — Ты, тогда как раз приложилась головой о стену. Я решила, что у тебя помутилось в мозгу. — Это случилось до того, как я ударилась, — уточнила Поппи, и Рошин вскинула бровь. — Во всяком случае, второй раз. Это не было просто... Ох, к лешему, я расскажу тебе всё, но обещай не перебивать. — Обещаю. Это было так же священно, как любая из её клятв. И Рошин действительно слушала молча, приоткрыв рот; её неземные глаза стали огромными и влажными. — Ох, — выдохнула она, когда Поппи охрипла от долгого рассказа и невыплаканных слез. — Ох... — Когда ты рассказывала мне о Кловер, о том, как ты очнулась от месмеризма, я думала, что это сделала любовь. — Ну, еще бы. — Слезинка скатилась по кроткой, печальной улыбке Рошин. — Моя милая, романтичная Поппи. — Но теперь я не знаю. Думаю, это могла быть Кловер. Думаю, она была воплощением магии. — Так и было. Поппи? — Да? — Я верю в призраков. — Я тоже. — Поппи встала со своего кресла и устроилась на коленях у Рошин, поглаживая её темные мягкие волосы. — Жаль, что я никак не могу её отблагодарить. Рошин задумалась. — Возможно, способ есть. Они рассчитали время идеально: у них было полгода на подготовку. Полгода, чтобы отмыть и подлатать дом, насколько это было в их силах. Они содрали обои со стен и переклеили их на новые — с легкими, воздушными узорами, кусочками дня, которыми можно было наслаждаться, живя ночью. Мрачные, нависающие портреты были сосланы в каморку в конце коридора, где лицо Рошин хранилось столько лет. После некоторых уговоров Рошин согласилась позволить Поппи повесить один портрет — тот, где она была в фиолетовом платье, с мягким лицом, щедрыми изгибами и плавными чертами. — Когда это писали, я была жива. А мертва я гораздо дольше. — Мы не мертвы. — Кто же мы тогда? Поппи задумалась. Пожалуй, над этим вопросом она будет размышлять вечно. — Мы нечто совсем иное, — ответила она, и этого было достаточно. Приглашения были разосланы, написанные безупречным почерком Рошин. Поппи сшила костюмы — зеленые и белые, расшитые полевыми цветами и папоротником. Вместе они свалили дерево, нарубили дров и высушили их. Рошин соорудила навес для дров, и там они и лежали — сухие и готовые к сроку. В назначенный день Поппи сидела у кухонной двери и ждала. — Я могла бы что-нибудь сказать про чайник, который никогда не закипает, если на него смотреть, — заметила Рошин. — Но подозреваю, это не встретит понимания. Двумя пальцами Поппи молча продемонстрировала ей, какое именно «понимание» её ждет. Рошин рассмеялась и, немного помявшись, села рядом. — Что ж, присоединюсь к тебе, — сказала она, будто Поппи её долго упрашивала. — Мне всё равно больше некуда спешить. Они просидели в тишине ровно четверть часа, пока дверь не распахнулась и в кухню не ввалилась Сара. — И это Ковенли? — Она сорвала широкополую шляпу и оценивающим взглядом окинула кухню. — Вы об этом месте талдычили так, будто это гребаный Эдем! Угодья в полном запустении. И, кстати, я больше не горничная, так что мне претит заходить через черную лестницу. Из неё получилась блестящая вампирша — грозная и изысканная с самой первой ночи. Лежа при смерти, Сара ухитрилась прохрипеть просьбу об обращении. Когда три дня спустя она очнулась, всё еще дрожа после мучительной трансформации, Выводок попытался немедленно утащить её в Ковенли. Но номер не прошел. — Вы думаете, если я останусь в Лондоне, то сожру всех своих друзей? — хмыкнула она. — Не будьте идиотами. Командование на себя взяла Кармен: она приучала Сару и к кроличьей крови, и к человеческой, которую охотно жертвовали её бывшие коллеги. Под чутким присмотром Кармен Саре удалось избежать вспышек безумия и научиться усмирять свою жажду в рекордные сроки. — Семь месяцев, — доложила Поппи насупившейся Рошин, когда пришло письмо. — Ну, не ревнуй. Ты всё еще непревзойденная мастерица самоотречения, моя глупенькая католичка. Сара была в вечной жизни меньше года, но держалась как древнее существо. Поппи никогда не видела её плечи такими развернутыми, а походку — такой уверенной. Но тени этой величественной вампирши всегда жили в той тощей девчонке из сточной канавы, которая носила в Дорсете одежду Рошин не по размеру и спускалась по лестнице так, будто весь праздник был в её честь. В Саре это всегда было заложено. Поппи не терпелось увидеть, как ярко она расцветет. Следом потянулись другие гости. «Выводок», конечно же — все улыбающиеся и полные энтузиазма. Кармен на словах проявляла терпимость к грядущему язычеству, вероятно, ради Рошин. Отрадное число слуг из Лондона — теперь не как наемные рабочие, а как друзья. Приехала Анаис с женщинами из той роковой поездки на холодный пляж. Затем — многочисленные знакомые Рошин, приобретенные за годы её странствий и поисков; Поппи не удивилась, увидев, как они обожают Рошин. Та принимала всё это — застенчивая, запинающаяся и идеальная. К утреннему свету дом был заполнен вампирами, людьми и существами, которые не могли причислить себя ни к тем, ни к другим, — и все они мирно спали в своих постелях. На следующий день Поппи и Рошин складывали костер, закутавшись в темную одежду и спрятавшись под большими шляпами. Валентин, Кармен и Сара были припаханы к работе вместе с ними; Захра, Кароль и Массимо вызвались сами. К ночи костер вырос — высокий и величественный, затаившийся, словно спящий лесной великан. Они переоделись и вернулись. Гости потянулись во двор, стряхивая остатки транса и сна. Рошин вскинула руки в приветствии. — Добро пожаловать! Подозреваю, некоторые из вас знают, что мы здесь затеяли. — Она ответила легким кивком небольшой группе ведьм. Те в ответ послали ей «букет» воздушных поцелуев. — Почти век назад я встретила женщину, которая рассказала мне о древних религиях этой земли. Она любила праздновать каждый сбор урожая. Каждое время года. Каждый поворот земли, когда она являла солнцу новые свои части. Её любимым праздником был Бельтайн. — Рошин указала на массивную поленницу. — Это будет наш костер Бельтайна. В былые времена каждый гасил очаг в своем доме и зажигал его заново от огня Бельтайна. Это знаменует переход от холодной, неумолимой зимы к мягкому, щедрому лету. И мы, э-э, простите. Забыла, что там дальше. Одну минуту. — А что на вас надето? — подсказала одна из ведьм. — Что? — Рошин посмотрела на себя. — Ах, да. Простите меня. Это мой первый Бельтайн. — Она расправила плечи. — Я представляю Зеленого Человека. Это дух земли. Своего рода природное божество. Вообще-то, если вы заглянете в большинство приходских церквей, вы увидите его каменное изображение. Обычно это его голова в каких-то листьях. Иногда его тошнит листьями или... — Лепесток. — Поппи положила руку ей на предплечье. — При всём моем интересе — у нас впереди долгая ночь. — Да. — Рошин смущенно переступила с ноги на ногу. — Ах. Конечно. — Ты отлично справляешься! — крикнул Валентин с другой стороны непогашенного костра. — Я весь во внимании! — Ой, займись собой! — огрызнулась Поппи. — Э-э, спасибо, Поппи. Как я уже говорила: я представляю Зеленого Человека. Поппи, вся в цветах, — Майская Королева. Она — олицетворение весны и новой жизни. Очень уместно, я бы сказала. — Рошин с нежностью посмотрела на неё. — Она вырастила цветы на всей моей выжженной жизни. — Как это мило! — выкрикнул Массимо без тени иронии. Рядом с ним Сара закатила глаза. — Сегодня вечером мы отметим смену времен года: Майская Королева возьмет Зеленого Человека себе в супруги. Мы зажжем этот огонь, и хотя мы не можем унести пламя в свои очаги, мы сделаем это, э-э, метафорически. — Она хочет сказать, что мы все разделим этот дух вместе. — Поппи замахала руками для наглядности. — Танцы-шманцы и всё такое. Все согласны? — Да, замечательно! — отозвалась Кармен. Послышался ропот согласия. — Остаток ночи мы будем пировать. Элеонора сыграет для нас. — Поппи указала на длинношеюю скрипачку из ковена Анаис, которая уже держала инструмент наготове. — Леса полны кроликов для вашего гастрономического удовольствия. Внутри есть чудесные пирожные и сладости для людей, и кровавые угощения для вампиров. Люди: берегитесь всего розового. И не стесняйтесь «сходить по май», если вы понимаете, о чем я. — Кто-то восторженно улюлюкнул. — Если не знаете, чем заняться, советую встать у дерева. Может, поразмышлять немного о временах года. Большинству из нас... Её голос пресекся. Рошин взяла её за руку и сжала. Один быстрый импульс для храбрости. Поппи сжала в ответ — за всё на свете. — Большинству из нас не дано состариться. У нас не будет тел, на которых запечатлено всё, что мы сделали и видели. Наша кожа не отразит нашу мудрость. У нас не будет морщинок от смеха или слез. Но мы меняемся. Мы обязаны, и мы это делаем. — Она сделала глубокий вдох. — Мы не аберрация. Мы не противны природе. Мы принадлежим этому миру, а значит, нам в нем есть место. Нам нужно подумать о том, что это значит. — А что это значит? — спросил кто-то. — Черт его знает, приятель. — Угодья огласились дружным смехом. — Может, сегодня я найду ответ, а через десять лет передумаю. В этом же весь смысл, верно? Помнить, что даже если мы вечны, мы всё равно можем стать другими. Всегда есть место для перемен. Рошин поднесла руку Поппи к своим губам под одобрительный гул гостей. — Хорошо сказано, любовь моя. — Ой, отвянь, Травяные Сиськи. И тогда Рошин поцеловала её. В губы, глубоко и долго. Это был властный поцелуй, пустивший крепкие, прорастающие корни. Поппи ждала этого поцелуя годы. Она грезила о нем. Он не стал менее чудесным оттого, что теперь она могла получить его в любой момент. Он согрел её от губ до кончиков пальцев, наполняя разум густым, тягучим соком любви, безопасности и тишины. — Если ты не перестанешь, я расплачусь. Иди, принеси пользу и зажги уже этот костер. Рошин фыркнула от смеха и пошла исполнять приказ. Через несколько минут маленькие огоньки начали свое уверенное восхождение по груде хвороста. Раздались приветственные крики, и Элеонора заиграла на скрипке. Захра и Массимо первыми пустились в пляс: Захра вела, кружа Массимо своими сильными руками. Вскоре присоединились и остальные, включая Кароль; они брались за руки и кружились, смеясь в нарастающем оранжевом свете костра Бельтайна. Поппи взяла Рошин за руку, и вместе они обошли огонь. Небольшие группы уходили в лес, озорно смеясь и на ходу сбрасывая одежду. Ведьмы запустили пальцы в землю, нараспев читая заклинания; прямо между их ладоней лениво потянулся вверх саженец, медленно разворачивая свои сердцевидные листья. Селки сидела между ног своего мужа, оба лицом к огню, хихикая над какой-то своей шуткой. Анаис откупорила бутылку шампанского, вылила его на надрезанное запястье ошеломленной, ухмыляющейся женщины и слизала всё до капли от кисти до локтя. Валентин, Кармен и Сара болтали, наблюдая за танцующими друзьями. Как ни была счастлива Поппи, она скучала по ним. Может, пора начать проводить часть года в Лондоне. Она подняла руку в приветствии. — Хорошая вечеринка, — заметила Сара, маша в ответ. — Мне понравилось, когда у тебя глаза заслезились. — Заткнись, Бетнал-Грин. — Здесь действительно мило. — Валентин поудобнее устроился в клевере, сорвал одуванчик и отбросил его. — Мои брюки, конечно, будут в пятнах. Полагаю, счет за чистку оплатишь ты? — Не моя вина, что ты вырядился в серое, чтобы сидеть на траве. — Поппи щелкнула по полям его шляпы, нахлобучив её ему на глаза. — Сними их, если так переживаешь. — Просто пытаешься вытряхнуть меня из штанов. Знаю я твой тип. — Оставь её в покое, — пробормотала Кармен. — Я куплю тебе что-нибудь приличное, если будешь вести себя хорошо. — Поппи. — Рошин подошла сзади. Поппи даже не заметила, как она отошла. — Можно тебя на минутку? — Простите, дорогие мои. — Она приподняла воображаемую шляпу. — Хозяйка зовет. Рошин отвела её к уединенному краю собрания, где на садовых стульях сидели две женщины. Старшей на вид было около шестидесяти, её спутнице — чуть меньше тридцати. Пламя костра освещало их лица, усыпанные россыпью веселых веснушек. Рошин мягко подтолкнула Поппи к ним. — Сюрприз. Старшая женщина, заметив их, подняла голову. В её небрежно уложенных волосах ослепительно белые пряди переплетались с рыжевато-золотистыми. Задорный, вздернутый нос гордо венчал розовые губы, на которых проступили первые признаки набегающих морщинок. Глаза были смутно знакомого цвета — приветливая синева тихой гавани. — Здравствуй, Безмозглая, — сказала женщина. Поппи не слишком уважала время. С какой стати ей преклоняться перед силой, которая для неё — не более чем попутчик? Но в этот миг время сокрушило её, швырнуло на колени и заставило целовать свои стопы. Её руки взметнулись к губам. — Лиззи! — Неужели я так сильно изменилась? Боже, её голос был точно таким же. — Да, — выдохнула Поппи. — И нет. Потому что эти глаза всё так же озорно поблескивали — лукавые, порочные и, даже после того как Поппи исчезла из её жизни без предупреждения, всё так же безмерно добрые. — Господи. — Лиззи протянула руку. Поппи опустилась на землю перед ней, позволяя погладить мягкие изгибы своего лица. — Ты всё такая же молодая. — Это не так. — Поппи плакала. Конечно, она плакала. — Только снаружи. Прости меня. — Хорошо. — Она щелкнула Поппи по носу. — Думала, можно просто купить мне дом и свалить в туман? — Мама, — укоризненно произнесла женщина рядом. — Выбирай выражения. Лиззи закатила глаза, но в этом жесте сквозила явная нежность. — Позволь представить мою младшую, мисс Элизабет Уайт. Поппи вытерла слезы со щек. — Назвали в твою честь? — В честь моих грехов. И твоих. — Моих? — Элизабет Поппи Уайт. — Элизабет склонила голову в приветствии. — В основном просто Бет. Я столько о вас слышала. — Только самое хорошее. — Лиззи подмигнула. — Ну, чем занималась всё это время? — Да так, понемногу. А ты? Она шмыгнула носом. — Не скучала. В течение блаженного отрезка звездной ночи Поппи, затаив дыхание, слушала историю того, что она пропустила. Лиззи печет хлеб и сладости — всего в нескольких минутах пути от Поппи, делающей то же самое. Лиззи влюбляется в мужчину, которого по какой-то необъяснимой причине звали Крошка Эл. Лиззи заботится о поколениях девчонок, провожая одних из ремесла, следя за тем, чтобы те, кто остался, были в безопасности, здоровы и сыты. Лиззи несет вахту у смертного одра старой Минны, прощая её за жестокость и благодаря за доброту. Лиззи рожает выводок улыбающихся детей, которые с радостью сводили её с ума. Лиззи годы спустя держит за руку старшую дочь, когда та приводит в мир собственного ребенка. — Это всё только благодаря тебе. — Лиззи сползла на землю, чтобы они могли обняться, прижавшись головами. — Ты сделала всё это возможным для меня. А я всё это время думала, что ты мертва. — Прости. — Замолчи. Хватит об этом. — Она прикусила Поппи за щеку, как мать-собака наказывает непослушного щенка. — Чуть не обделалась, когда снова увидела этот почерк на конверте. Решила, что Крошка Эл опять купил дешевый виски. Рошин, стоявшая на вежливом расстоянии, улыбнулась про себя. Небьющееся сердце Поппи пустилось в пляс. — Она подарила мне столько слов, — прошептала Поппи — секрет, разделенный между женщинами, которые когда-то были девчонками. — И продолжает это делать. Лиззи ткнула Поппи носом. — Иди уже. Она уже пообещала, что ты навестишь нас в следующем месяце. Медленно Поппи подошла к Рошин, смакуя каждое мгновение, любуясь ею. Её улыбка, которая всё так же становилась плоской, когда она смущалась, перекатываясь с одной стороны лица на другую. Её руки, длинные и уверенные, которые когда-то перекапывали землю, а теперь привыкали к покою. Её пальцы ног, защитно впившиеся в землю. Её глаза — целое состояние в два пенса. — Рошин, — позвала она и не смогла больше вымолвить ни слова, потому что её губы крепко прильнули к губам Рошин, и они целовались — лихорадочно, отчаянно, пока горел костер, а звезды источали свой щедрый, вечный свет. Рошин указала в сторону леса. — Пойдем. Там есть еще кое-что. Она повела Поппи сквозь деревья, остановившись у раскидистого бука. Поппи издала тихий свист. — Место для соблазнения — лучше не придумаешь. Рошин склонила голову, ухмыляясь сквозь упавшие пряди темных волос. — До этой части мы еще дойдем. Вообще-то я задумала кое-что другое. — Она прикусила губу, явно собираясь с духом. Поппи ждала. Она училась ждать, училась давать место тишине. — Есть такая традиция на Бельтайн — связывание рук. — О, это как... — Глаза Поппи расширились. — Ох. Рошин вытащила из кармана розовую ленту. — Это может значить что угодно. Любого рода обязательство, если хочешь. Поппи протянула руку, пропуская шелк сквозь пальцы. — Чудесный цвет. — Это не та самая. Та лента теперь — просто нитки. Но из того же магазина. — Тень мимолетной улыбки скользнула по её лицу. — И пекарня всё еще там. — Ты шутишь! — Та же семья. Внук твоего Бена. — Рошин обернула ленту вокруг указательного пальца; её руки подрагивали от волнения. — Это не обязательно должно быть как брак. Юридически это и не может им быть. Но, возможно, мы можем принести обеты. Поппи нетерпеливо протянула руку, заставив Рошин отшатнуться к дереву. Придя в себя, та рассмеялась — звонко и по-девичьи. — Ты не возражаешь? — Я возражаю против того, как медленно ты возишься. Давай уже, скорее. Рошин соединила свою ладонь с ладонью Поппи, осторожно обматывая лентой ложбинку между большим и указательным пальцами, тыльную сторону ладони, запястье. — Ты что-нибудь подготовила? — прошептала Поппи; у неё перехватило дыхание при виде их рук, связанных вместе, красивых, как подарок. — Так далеко я не заглядывала. — Рошин тоже смотрела на их руки, завороженная. — И не смела надеяться. — Дуреха. — Поппи приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать Рошин в оба века, в обе щеки. В кончик носа. — Это была одна из твоих лучших идей. Хотя я бы сделала почти всё, что ты попросишь. Подкупила бы священника, чтобы он вписал наши имена в приходскую книгу. Покрыла бы свою кожу розами еще больше. Взяла бы твою фамилию. — Ну, это было бы глупо. — Да неужели? — Конечно. — Рошин нахмурилась. — У меня ведь уже есть твоя. — Что? — Ты разве не помнишь? В ту ночь в Ковенли, в наш первый год, когда ты предложила... — Я просто дурачилась! Я не думала, что ты на самом деле... — Ты предложила её мне. — Её серебристые глаза потрясенно расширились. — Мне просто показалось, что это мое имя, вот и всё. — Конечно. — Поппи бросилась к ней, обхватив свободной рукой спину Рошин и крепко прижав к себе. — Конечно. Моя вина, что я не поняла... пожалуйста, прости меня, Рошин Кавендиш. Конечно, это твое имя. Конечно. Рошин покачала головой. — Если ты не имела в виду... — Конечно, я имела это в виду. Но я не смела надеяться. Рошин издала долгий выдох, окрашенный розовым смехом. — Дуреха. Это была одна из твоих лучших идей. Семья — с самого начала. Она была её семьей еще до того, как они расстались. Теперь Поппи знала каждой клеточкой своих испачканных травой стоп, что именно ради этого она научилась читать и писать. Чтобы соединить их имена на бумаге. Чтобы знать каждую букву. Они стояли так в темноте несколько долгих, тихих мгновений. Поппи закрыла глаза. — Мы уже связаны узами? Рошин прыснула со смеху. — Мы же еще не принесли обеты! — Верно. Я, Поппи, клянусь быть рядом с тобой, и... вообще-то довольно трудно придумать это вот так сразу. Рошин успокаивающе шикнула на неё. Осторожно она развязала их руки. — Мы попробуем еще раз скоро. Дай нам немного времени что-нибудь написать? — О, может, сделаем это в следующем году! Пригласим всех снова на Бельтайн, может, даже больше народу. Кто-нибудь из тех, кто приходил на оргии, мог бы... Рошин заставила её замолчать поцелуем. Звуки празднества нарастали и затихали вдали. Кусты и деревья шуршали вокруг — влюбленные ускользали для свиданий при луне. Пальцы Поппи блуждали по телу Рошин сквозь её зеленые одежды, зная, что под ними цветет сад. Она прижалась к ней, и в эту теплую ночь она чувствовала себя новой. Перевод выполнен группой: «Перевод сапфичных историй» https://t.me/sapphicbooks29