Давно ушедшая во тьму

Глава 49 Рошин и Кейн бросились друг на друга. Рошин наносила рубящие и колющие удары, на её лице застыла маска предельной решимости. Кейн сражалась с не меньшим пылом, разя ножом, который она выхватила из складок юбки. Выводок внезапно пришел в движение: месмеризм Кейн, словно марионеток, сплел их в странных объятиях. Захра оказалась в руках Кароль, Валентин — во власти Массимо, а Поппи — в тисках Кармен. Руки сомкнулись на головах и челюстях; одно резкое движение — и три шеи будут сломлены. — Поппи, — прошептала Кармен ей на ухо. — Сара шевелится? У Поппи всё внутри перевернулось. — Я не могу смотреть. — Смотри. Это твоя подруга. Смотри. Сара стояла неподвижно. Её голова слегка склонилась набок. Глаза были закрыты. Грудь не поднималась и не опускалась. Горло Поппи свело судорогой. — Она не двигается. Она мертва. — Из груди вырвался глухой, бездонный всхлип. — Я убила её. — Нет, Поппи. — Кармен поцеловала её в затылок. — Не смей отчаиваться, только не сейчас. Движения Поппи были скованы, но она смогла чуть-чуть отклониться назад. Почувствовать надежную силу и мягкость Кармен за своей спиной. — Philia, — пробормотала она. — Eros. Xenia. — Philautia, — прошептала Кармен в ответ, голос её дрожал от слез. — Agape. Storge. Рошин и Кейн бились не как фехтовальщики. Они бились как звери. Они подпрыгивали высоко вверх, их клинки скрещивались под самым потолком. Ножи рвали одежду, обнажая нетронутую кожу. Рот Рошин был плотно сжат от сосредоточенности, длинные конечности двигались стремительно. Кейн металась между звериной яростью и необузданным ликованием: она рычала, мяукала и торжествующе вскрикивала, когда ей удавалось взять верх, прижимая Рошин в угол. Дыра в её голове медленно затягивалась, потрескивая нитями заживающих мышц; сочилась кровь. Рошин оттолкнула Кейн. — Отпусти их. Тебе нужна только я. — Отпустить их? — Кейн рассмеялась — высоко и дико. — Ну конечно! Ловким движением пальцев она сняла месмеризм. Поппи выпала из объятий Кармен. — Впрочем, если уж они должны быть свободны, — продолжала Кейн, — им стоит найти занятие. Тебе не кажется? Она снова пошевелила пальцами. Десятки голов дернулись в сторону «Выводка». В мгновение ока шестеро вампиров оказались прижаты к месту взглядами своих слуг. В идеальном унисоне персонал поднял руки, выхватил из карманов ножи и двинулся вперед. Это были самые высокооплачиваемые слуги в Мейфэре. Преступники и изгои, которые служили в обмен на защиту. Те, кто отдавал свою кровь за деньги и удовольствие. Те, кто жил под одной крышей с монстрами и при этом не знал страха. «Выводок» предложил этим людям покровительство. И теперь они не могли от него отречься. — Держите их! — крикнула Захра. — Загоняйте в бальный зал! Мы можем... — Послышалось тошнотворное бульканье. Её руки взметнулись к горлу, пытаясь вытащить нож, который вонзила туда юная горничная. Кровь брызнула сквозь пальцы. Массимо закричал. — Не сейчас, солнце мое! — крикнул Валентин, борясь со своим камердинером. — Хватай Александра! Осторожнее, у него тесак! Поппи ныряла между рук и ног слуг, пробивая себе путь к Саре. Сара стояла неподвижно, лишь покачиваясь, когда её задевали чужие плечи. В этой давке она вот-вот могла упасть, и её бы растоптали. Кейн и Рошин столкнулись у подножия лестницы. — Неужели они тебе хоть капельку дороги, любовь моя? — прорычала Кейн, ударяя Рошин ногой в колено. Кость хрустнула, нога выгнулась назад. Рошин тяжело рухнула, крик застрял у неё в горле. — О, моя дорогая идиотка. Моя особенная, безмозглая девочка. Тебе следовало слушаться. — Сара! — прошипела Поппи, подбираясь ближе. В хаосе она упала, ладонь шлепнулась на мраморный пол, подол платья собрался у коленей. Перед ней вырос лес из брючин и юбок. Кто-то наступил ей на пальцы, дробя кости. Она отдернула руку, повалилась на другой локоть, волочась и перебирая коленями к Саре. До сих пор её не замечали ни безумно колющие ножами слуги, ни Кейн, чья ярость сузила фокус внимания только на Рошин. Поппи была уже совсем рядом с Сарой, на расстоянии вытянутой руки. Она потянулась, чтобы схватить её, но тут лакей подхватил её с пола и отшвырнул прочь. Движение было быстрее мысли; она лишь с опозданием осознала, что находится в воздухе, превратившись в живой снаряд над бурлящей массой ливрей и крови. С сокрушительной силой она ударилась о стену, голова врезалась в обои, в глазах всё поплыло. Голос Кейн доносился сквозь пелену свалки: — В тебе нет твердости убеждений, чтобы любить кого-то одного, радость моя. Моя Рошин. Твоя слабость погубила тебя. Пожалуй, для всех нас будет лучше, если я положу тебе конец. Поппи моргнула, прогоняя туман. Зрение двоилось, но она видела колено Рошин, вывернутое не в ту сторону. Рошин склонилась над ним, издавая тонкие, скулящие звуки раненого животного. Её плечи дрожали. — Скажи мне, чисто из любопытства. — Кейн подошла к Саре и подняла её за загривок. Беспомощное тело Сары болталось в вытянутой руке Кейн. — Почему ты не забрала то, что принадлежало тебе? Почему позволила ей владеть моим глазом? Дыхание Рошин было частым и болезненным. — Отпусти её. Она ничего тебе не сделала. — Разве? — Кейн бесцеремонно запустила руку в вырез платья Сары — небрежный, оскорбительный жест. Из разорванной глубины она вытянула знакомый кулон. — Ты позволила этой дерзкой малявке отдать ей то, что принадлежало тебе. То, что было моим! Взгляд Кейн метнулся вверх, заметив Поппи, скорчившуюся на мраморном полу. Она целенаправленно зашагала к ней, держа Сару за шиворот, невесомую, как котенка. — Она сама вытащила эту побрякушку у тебя из промежности или ты выложила её для неё? Поппи не могла ответить, её ушибленная голова кружилась в бешеном, тошнотворном водовороте. Она лишь сумела разевать рот, издавая жалкие, прерывистые звуки. Кейн склонила лицо, скалясь в дюйме от губ Поппи. Её дыхание веяло зимними ветрами. Её рот был багряным, как зияющая шея зайца с отрубленной головой. Её месмеризм заструился по коже Поппи, и головокружение больше не имело значения. Теперь его затмил сковывающий ужас месмеризма, заглушающий всё, кроме дикой, колотящейся паники. — Я всегда наблюдаю. — Кейн крутанулась, ускользая от Рошин, которая почти добралась до неё. Рошин тащилась по сияющему мрамору, высоко подняв саблю. Святая в муках. Истекающая кровью, сражающаяся мученица в конце своего святого пути. — Не стоит забывать об этом. Ни одной из вас. Массимо кричал, окруженный толпой мужчин и женщин, размахивающих ножами. Валентин отчаянно оттаскивал нападавших от Массимо, едва замечая, как лезвия вонзаются в его собственную плоть. Захра беззвучно кричала, её горло было изрезано в клочья. У Кароль руки были заняты безумно рубящими воздух женщинами, лицо её было стоическим и напряженным. Кармен бережно удерживала Годфри, который вонзал короткий нож ей в лицо. Поппи не могла смахнуть слезы со своего лица — руки были связаны. Кейн качнула обмякшее тело Сары над Рошин, словно маятник из тряпья и ран. — Отпусти её. — Рошин подобралась ближе, её лицо исказилось от боли, но клинок не дрогнул. Она осторожно коснулась полом ногой, проверяя раздробленное колено. Оно подогнулось. — Не причиняй ей больше вреда, чем уже причинила. Прекрати это сейчас же. — Ах ты бедняжка. — Алый рот Кейн расплылся в тошнотворной, жалостливой улыбке. Туфля соскользнула с безвольной ноги Сары, со стуком ударившись о пол. — Ты ведь думаешь, что она еще жива, верно? И с этими словами Кейн швырнула тело Сары в воздух, в сторону твердой, беспощадной стены. Мгновение замедлилось, растягиваясь, как ириска. Поппи беспомощно наблюдала, как тело Сары описывает дугу над «Выводком»; все они были слишком заняты битвой, чтобы заметить падающую звезду над собой. Сара была похожа на стервятника — сплошь темные перья и смерть, летящего, чтобы найти падаль или самому стать ею. Даже если она была еще жива, если крошечная искра жизни еще теплилась в ней, столкновение такой силы уничтожило бы её. Поппи подвела её. Она погналась за диким зайцем, оставив свою самую хрупкую подругу совершенно беззащитной. И всё это оказалось ловушкой. Всё это время, все исследования, вся надежда — лишь прах и обломки, и Сара пострадала из-за этого. Сквозь неподвижные губы Поппи издала долгий, горестный крик, яростно протестуя против оцепенения ног, против предательства собственного тела в тот самый миг, когда оно было нужно ей больше всего. В черной ночи отчаянной ярости Поппи вспыхнули звезды. Они лопались, как капилляры, размывая реальность и освобождая её разум. Крошечные уколы света, маленькие созвездия на периферии зрения. Золотистые и абстрактные, слишком далекие или, быть может, слишком близкие, чтобы рассмотреть их ясно. Они росли и росли: сияние разожженных костров, теплых очагов, костры в полях, дома, пожираемые языками пламени. Взмывали в небо, пока не стали солнцами и звездами, взрывами в глубоком холоде космоса. Свет, который пылал и пылал, обретая форму. Форму, рожденную из жидкого жара. Головы и плечи, руки и торсы. Тела, пахнущие горелым лесом. Тела обжигающих ангелов. Это были девушки, сотворенные из света. Женщины, некоторые из них — но лишь едва. У них были милые лица и широко раскрытые глаза, золотые волосы, спадающие на спины или уложенные вокруг голов. Косы, ласкающие затылки, челки, припудрившие бледные брови. Щеки нежно-розового цвета, улыбки, которые то расцветали, то угасали, и глаза, плачущие беззвучными, радостными слезами. Она жива, — произнес один нежный голос в сознании Поппи, отдаваясь во всех её костях. Она жива, — сказал другой, словно звон колокольчика. Она жива, она жива, — отозвался хор камешков, прыгающих по реке. Она жива, — отскакивали пуговицы с тесных платьев. Она жива, — и это была игра в грации, столкновение обручей и палочек. Она жива, о, она жива, — яйцо, опущенное в кипящую воду. Она жива, — дверь, закрывающаяся с едва слышным щелчком. Она жива, — как смех, как поцелуй. Золотоволосая женщина улыбнулась, её облик колебался в радужном сиянии преломленного света. На ней было длинное белое платье, как у древней жрицы. Как у ангела. Её глаза были самыми влажными из всех. Она могла быть сестрой Поппи, или её предком, или самой дорогой подругой — столько любви было в её восторженном лице. Столько обожания в её синих-синих глазах. Она подняла руки; и тогда все руки поднялись, всех женщин и девушек, вверх, вверх, а затем вперед, к Поппи — все руки к Поппи, свет и звук и бегущие призматические цвета, дуга энергии сквозь время и сквозь жизнь, и все девушки пели — они были её сестрами, подругами и семьей — и они пели её любимую песню, и она пела вместе с ними, и она закричала, и Кловер сказала: «Сейчас!», и они все толкнули, и Поппи смогла шевельнуться, она смогла шевельнуться! Она вскочила на ноги и побежала, наперегонки с медлительными секундами, которые теперь ускорялись с каждым её шагом. Она бежала, вытянув руки, ноги неуправляемо скользили по полу. Тяжесть упала ей в руки в тот самый миг, когда она врезалась в стену; лицо обожгло болью, нос хрустнул и взорвался фонтаном яркой крови. Она сползла на пол, Сара лежала у неё на коленях, чудесным образом спасенная от удара. Теперь, так близко, Поппи видела едва заметный вдох, со свистом вырывающийся из груди Сары. Она издала дрожащий вздох облегчения и подняла голову, ярость застилала ей взор. — Ты её чуть, мать твою, не убила, — прорычала она. Кейн смотрела на неё в полном оцепенении. Это длилось лишь секунду. Всего одно мгновение замешательства, и Рошин шагнула в него, словно оно было создано специально для неё. Рошин — исцеленная, целая, стоящая на ногах, быстрая как ветер. Она взмахнула саблей, и та нашла свою цель, перерубив шею Кейн с тошнотворной легкостью. Голова вскрикнула, отлетая прочь, кувыркаясь в воздухе, волосы тянулись следом, как хвост темной звезды. Она бесславно шлепнулась на пол с жалким стуком. — Сара, — прохрипела Поппи, вытирая нос. — Сара. Рошин была рядом. — Она ранена. Она может... — Она жива. Кловер сказала. Рошин положила руку ей на плечо. — Ты ударилась головой. — Она жива. Кловер сказала мне. Девочки, все девочки! Спасибо, спасибо! Краем глаза Поппи видела, как Захра и Кароль подняли тело; Кармен выкрикивала указания — нести его, саблю и голову в сад. Массимо обнимал плачущих мужчин и женщин, мальчиков и девочек, которые мало что помнили и были напуганы, но свободны. Валентин склонился над телом Сары. — Мне так жаль, что мы не смогли её спасти, Поппи. Мне так, так... — Его голос сорвался, всхлип сотряс его плечи. — Не могу поверить, что её больше нет. — Она здесь. Она прямо здесь, ты только посмотри. — Поппи впилась взглядом в Сару, заклиная её шевельнуться. «Пожалуйста», — умоляла она. Золотоволосые женщины исчезли, но, быть может, они всё еще слышали. Быть может, они всегда слушают. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Сара судорожно вдохнула, её тело содрогнулось. — Поппи... — Сара! — Спасибо. Спасибо, спасибо, спасибо! — Сара, мне так жаль... — Всё хорошо. — Её голос был хриплым шепотом. — Я умираю, верно? — Ты... — Она перевела взгляд с Рошин на Валентина. Лица их были мрачны, по потрясенным лицам текли слезы. Рошин кивнула. — У тебя есть выбор. — Выбор? Поппи тяжело сглотнула. — Я могла бы тебя обратить. Сара моргнула, глядя на неё. — Стать такой, как вы? — Если ты хочешь. — А это... — Она провела сухим языком по разбитой, распухшей нижней губе. — Это хорошая жизнь? — Она долгая, — сказал Валентин. — Многое перестает иметь значение, потому что смертность больше не придает вещам ценности. Но некоторые вещи с годами становятся только прекраснее. Ты не можешь состариться, но ты можешь меняться. Ты всегда можешь продолжать меняться. — Она одинокая, — сказала Рошин. — Ночи длинные, и мир боится тебя. Но есть люди, которые будут любить тебя, если ты им позволишь. Если позволишь им увидеть тебя, и наделить тебя ценностью, и оберегать тебя. — Ты что-то теряешь, — сказала Поппи. — Ты теряешь сладость и соль. Теряешь остроту специй и вкус вина. Как ни старайся, в конце концов у всего будет вкус крови. Ты больше никогда не почувствуешь солнца на своем лице. Те, кто знал тебя прежней, всегда будут видеть в тебе что-то иное — если вообще тебя увидят. Но ты обретаешь так много. В эти долгие-долгие годы можно найти столько радости. Всего в избытке, если знать, где искать. Сара по очереди посмотрела на каждого из них; её лицо распухло, белки глаз были испещрены кровью, словно плющ на стенах Ковенли — плющ, вползающий в трещины между камнями, заполняющий каждое пустое пространство алой, алой зеленью. — Мой выбор, — пробормотала она. — Мой выбор. И глаза её закатились.