Power and Control

Иштван напился опять. Очередной набег прошёл успешно — по крайней мере, так мужчина посчитал. Как лорд-командующий, Тот уже не участвует в сражениях напрямую. Ему больше нравится заранее разведывать местность, намечать цель и особо ценные объекты. Отряд разбойников выполняет самую грязную работу — расправляется с другими бандитами и половцами. Какую-то часть из них они вербуют. А Эрик всегда впереди, ведёт их сквозь дым и руины. Пан потягивает вино, наслаждаясь томным фруктовым вкусом, который разливается по нёбу. Он думает о том, как красив его мальчик в своих прекрасных белых доспехах верхом на таком же белом коне: юноша размахивал мечом с благородной яростью принца — каждый взмах отточен, смертоносен и безупречен. Эрик уже спустился с холма вместе с остальными и наблюдает за дележом добычи. За последние месяцы он вырос и стал настоящим лидером, умело руководя людьми. Иштван устал от походов, в которых они провели годы, и ему спокойнее знать, что он может положиться на сына. И всё же что-то терзает в груди. Неутоленная жажда крови копошится под рёбрами, как гнездо гадюк. Ясное дело, мужчина наслаждается удовольствиями, но в то же время вожделеет боли — испуганных криков и свежей алой влаги. Это всё, что осталось в его памяти — всё, что он когда‑то знал. И это странным образом успокаивает, будто мелодия детской песенки, которую помнишь с малых лет. Полог тента колышется у Тота за спиной. Голову поднимать не пришлось. Эти шаги он знал наизусть. — Эрик! — говорит он. — Всё путём, надеюсь? — Да, — подтверждает Эрик. Голос юноши звучит глухо и хрипло из-за шума битвы. — Мы взяли крепость. Выживших нет, как ты и приказал. — Славно, — отвечает Иштван, хотя и сомневается в последнем утверждении. Всегда находятся те, кто выжил. Как осторожные ежи, они бесшумно исчезают, затаиваются и терпеливо ждут — пока не наступит миг для отмщения. Мужчина ставит бокал на стол и оборачивается, чтобы увидеть, что его мальчик всё ещё в крови. Красное на белом — это так бросается в глаза. — Иди ко мне, — Тот раскрывает руки для объятий. Без слов, как всегда, Эрик даёт понять, что не против. Он приближается, позволяя обнять себя, и инстинктивно склоняет голову на плечо Иштвана. — Я весь грязный, — бормочет парень. — Твоя одежда будет испачкана. — О том не заботься. Позволь мне помочь тебе снять броню. — Пытаешься меня раздеть? — он ухмыляется пану. — Всегда, szépségem. Иштван ослабляет ремни на латном нагруднике Эрика. Снимает с него перчатки, потом тяжёлые поножи, стягивает наплечники. С усилием освобождает шею от давящего кольчужного воротника. Один за одним доспехи покидают тело. Даже облачённый лишь в нижнее бельё, мальчик кажется исполином: громоздкий, мускулистый, неповоротливый и яростный. Подумать только, каков он был тощ, когда Тот его нашёл. Ныне то выглядит почти смехотворно. А Эрик за прошедшие лета так возмужал. — Садись, — Иштван подталкивает к кровати. — У тебя был долгий день. Эрик соглашается и присаживается на край матраса. Обычно они спят на разных местах, чтобы не вызывать подозрений, но не сегодня. — Я сам убил бейлифа. Он убежал, словно испуганный мальчишка. Но я нагнал его — одним ударом снёс голову с плеч, и та разлетелась вдребезги. — Ты рисуешь красочную картину, — отойдя в сторону, Иштван снимает с себя одежду, испачканную невинной кровью. Эдакий подарок от любимого паренька. — Пан, что это ты делаешь? — Эрик прикидывается дурачком. — Просто устраиваюсь поудобнее, — Тот снимает тёмный акетон и позволяет ему упасть на пол. Стягивает шаперон и встряхивает волосами мышиного, каштаново-серого цвета. Не выпуская головного убора из рук, он подходит ближе к Эрику и обтирает лицо юноши. — М-м, — парень мычит и закрывает глаза. — Очень любезно с твоей стороны, господин. Удовлетворённый, Иштван подносит шёлковую ткань к носу и вдыхает, наслаждаясь скверным запахом. Металлический привкус пробуждает в нём желание. — Сегодня ты в ударе, — говорит Эрик и всё ещё ухмыляется. — Чего ты хочешь? Иштван откидывает шапку в сторону. — Тебя, мой дорогой. Эрик облизывает большой палец и стирает красное пятнышко с лица Иштвана. Вторая его рука ложится на талию пана, поглаживая пышные изгибы. — Не церемонься со мной сегодня, — говорит Иштван, возбуждённый запахом крови и видом своего сына, только что вернувшегося с битвы. Завоевания и вино придали смелости больше, чем могут выдержать старые суставы и израненная печень. — Мне нужна твоя сила. — Ты и так сильный. — Я имею в виду вот это, — он щипает Эрика за бицепс, набухший от напряжения. — Используй против меня свои накачанные мышцы. — Ты с ума сошёл? — Эрик обхватывает Иштвана за шею и притягивает для поцелуя. Этот жест такой милый, и это не то, чего жаждет Тот. Он приоткрывает губы, позволяя языку мальчишки проникнуть внутрь, но тут же отстраняется. Дерзко. Со всей отважностью. Дурманящая тьма клубится внутри, поднимаясь из глубин сознания. Тяга к насилию, которая направится против его тела и даже души. — А если бы я приказал тебе это сделать? — говорит мужчина. — Не будь таким, — отвечает Эрик и снова тянет к нему руку. Иштван отмахивается, не желая этого нежного касания. — Я и есть такой. Делай, что просят. — Я не знаю... — мальчик отстраняется со стеснением. Внезапно он насторожился, как будто до этого не видел убийцу в собственной постели. — Непослушание тебе не к лицу, — с горечью произносит Иштван, и его надежды на этот вечер тают. — Ты забываешься, щенок. Я твой пан. — Ладно, отдавай приказы, — губы Эрика плотно сжаты, взгляд стал острым и смертоносным. То же выражение — перед тем, как разрубить человека надвое. — Ты знаешь, чего я хочу. Не лишай меня этого. — Ну ладно, умоляй. — Что? — слегка улыбается Тот. — Если тебе так это нужно, умоляй меня, — опасный взгляд юноши пронзает насквозь. — Ах ты, наглый сопляк! — Иштван не верит своим ушам. — Я слишком хорошо тебя научил быть жестоким. — Моли, или ты ничего не получишь. Он взвешивает все варианты. На кону — его достоинство. Голод терзает, а за дверью скребутся ужасные воспоминания. Но твердеющая плоть между ног, как часто бывает, подсказывает правильный ответ. — Заставь меня умолять, — говорит он мальчику. — Забери у меня то, что по праву твоё. Нагни меня и вытрахай досуха. Еби, пока я не взмолюсь о пощаде, и не останавливайся даже тогда. Я разрешаю тебе и не буду сопротивляться. Мужчина тяжело сглатывает. Прошлое и настоящее сковывают тело: одно — пережитое, другое — дарованное. В груди ноет старая рана. Последняя фраза застревает в горле, не успев прозвучать. Он не может попросить об изнасиловании. Гордость этого не допустит. — Господи, Иштван, — Эрик смотрит на него, сбитый с толку даже без последней просьбы. — У тебя, блять, не все дома. Иштван ощетинивается. — Если ты собираешься меня оскорбить, давай прекратим прямо сейчас, — стало быть, Тот слишком много поведал, и это задело чувствительную натуру полюбовника. — Не тебе решать, не так ли? — улыбка кривит губы Эрика. А! Великолепно. Даже очень. Мозолистые пальцы хватают мужчину за плечи и валят на матрас, крепкое юное тело прижимается к нему. Мальчик, его любимый, наваливается со всей тяжестью своей преданности. Сделав паузу, Эрик выхватывает кинжал из-за пояса и кладет под подушку. — Вот, если ты вдруг захочешь остановиться. — Как предусмотрительно, — Иштван знает, что эта мера предосторожности не понадобится. Он примет всю жестокость, на которую способен Эрик. Мужчина протягивает руки вперёд с лукавым оскалом. Не колеблясь, Эрик хватает Тота за запястья и заводит их за голову. Иштван оказывается в уязвимом положении, подставив мягкий живот. Инстинктивно пан попытался свернуться калачиком, чтобы защититься, но юнец крепко держит его. Пульс учащается настолько, что вены бьются о ладони Эрика. Мальчик смотрит на него с нескрываемым вожделением. Он наклоняется и зарывается лицом в подмышку Иштвана, глубоко вдыхая мускусный аромат, затем перекладывается на другую сторону и делает то же самое. Открывает рот, чтобы лизнуть покрытую волосами кожу. — Тебя возбуждает мой запах? — дразнится Тот. — Давай, понюхай как следует. — Тихо, — Эрик отстраняется, щёки пылают от возбуждения. Член напрягается внизу под тканью тесных шоссов. Он вытаскивает ствол и сжимает его с силой у основания, а после двигает вверх и вниз. Боже, какой же он крупный — больше, чем у любого мужчины возраста Эрика, и в полтора раза длиннее, чем у Иштвана, а то и ещё длиннее. Тот в предвкушении наблюдает за происходящим, прикусив губу. Пану не терпится ощутить внутри себя эту внушительную длину, но Эрик больше ничего не предпринимает. Юноша просто мастурбирует и смотрит на Иштвана из-под ресниц с блеском в глазах. — Если ты думаешь, что сможешь… — говорит Тот, больше не в силах сдерживаться. Голос мужчины обрывается, когда грубые пальцы проникают в рот, цепляясь за зубы. — Соси, — приказывает Эрик. Такое унижение недостойно человека ранга Иштвана, однако ярость Эрика вынуждает подчиниться. Тот облизывает языком кончики пальцев, покрывая их слюной. Они упираются прямо в горло, заставляя кашлять и задыхаться. Мальчик вытаскивает пальцы и спускается ниже, чтобы ткнуть их к анусу пана. Он находит дырочку и без всякой деликатности просовывает внутрь сразу два. — Не утруждай себя, — ворчит Иштван, морщась от неожиданности. — Заткнись. Ты здесь не главный, — Эрик хватает его за волосы. Толкает лицом в подушку. Без усилий. Он невероятно силён. Он раздвигает колени Иштвана и приподнимает бёдра над кроватью, прижимая к своим. — Вот и всё, — Иштван был воодушевлен таким суровым обращением. — Возьми меня. — Я же сказал тебе заткнуться, — парень сплевывает между ягодиц Тота. Глаза Эрика безумны от похоти, разжигаемой такими варварскими поступками. Недолго думая, он пристраивается и входит в него жёстко и безжалостно. Внезапная боль заставляет Иштвана шикнуть сквозь стиснутые зубы. Юнец слишком большой, чёрт возьми! Его член чудовищный, как и всё остальное, и без должной смазки проникновение почти невыносимо. Тот чувствует, как внутренности растягиваются, сопротивляются. Больно, и эта боль пронзает; он не может вырваться, потому что некуда деваться. Идеально. — Чёрт, — сквозь зубы процедил Эрик. — Ты тугой, как девственница. — Как будто ты знаешь, насколько тугая девственница. — Если ты не замолчишь, я заткну тебе рот, — парень входит всё глубже и глубже, пока яйца не упираются в Иштвана. — Двигайся, — требует Тот. Эрик подчиняется, отползает назад, а потом наваливается снова, постанывая от натуги. Пот с его подбородка капает на спину мужчины, горячий и скользкий. Господи, да. Это именно то, что было нужно пану: чтобы кто-то навязал свою волю, проник в него, использовал его тело для собственного удовольствия. От силы происходящего вырываются стоны, а сердце колотится о грудную клетку. Испарина, её капельки соединяются и стекают, смачивая жесткие волоски. Внутренности уже саднят от трения. Завтра мужчина не сможет ездить верхом, а может, и ходить на своих двоих, ослабленный этой жёсткой осадой. — Ты такой хорошенький, когда стонешь вот так, — мурлыкает Эрик, бесцеремонно входя и выходя. — Принимаешь мой член, как послушная маленькая сучка. Можешь сопротивляться сколько угодно, это не имеет значения. Иштван отчётливо узнаёт в голосе Эрика манеру речи — ту самую, что мальчик копировал, пытаясь командовать. Ласковые слова, которые в данном контексте наводят ужас. Все действия юноши — дело его собственных рук. — Menj a picsába, — выплевывает Тот. — Звучит не очень-то вежливо, сэр, — Эрик бьет того по губам. — Это слишком грубо! — Иштван вздрагивает от удара. Парень не осознаёт, что забыл о своём положении: бить дворянина — это уже слишком. — Ты хотел моей силы, ты её получил. Щека Иштвана горит от удара, и он немеет под беспощадными толчками. Боль сжигает изнутри, словно пламя. Это ад, которого он заслуживает — за каждую уничтоженную душу, за каждый приказ разрушать, грабить и убивать, за отнятую у его Эрика жизнь. Зачем Тот это сделал? Украл ребёнка из пепла, чтобы превратить в такое? Даже сейчас не получается найти ответ. Мужчина и представить себе не мог, во что превратятся их взаимоотношения — в обоюдную плотскую одержимость, которую они ревниво оберегают от осуждения всего мира. Что ж. Наверное, он мог бы подумать об этом заранее. Такая судьба часто постигает сирот, рожденных во время войны. Это совсем не одно и то же. Иштван был нежен с мальчиком и сдерживал проявления любви до тех пор, пока они оба не поняли, что больше не смогут этого выносить. Это так отличалось от того, что происходило с мужчиной в детстве. Тот возвращается в момент, когда Эрик вновь наваливается на него всем весом, чтобы удержать на месте. Пальцы юноши обвивают шею Иштвана. От этого прикосновения пан впадает в панику. — Nem, — говорит он. — Ne érj így hozzám. Эрик, разумеется, не останавливается. Не владел он венгерским языком, и это было Иштвану известно. Грубая хватка всё крепнет, сжимает — и дыхание внезапно прерывается. — Szállj le rólam, — задыхается Иштван. Воздуха нет. Мужчина хрипит, бесполезно царапая ногтями предплечье юнца. — Lófasz a seggedbe, vedd le rólam a kezed! — Что, чёрт возьми, ты несёшь? — Ничего. Он словно жаждет сей агонии. Тело его преисполнено сверх всякой меры, раскрыто непрестанными требованиями. Давление нарастает в шее и на лице, а перед глазами пляшут чёрные пятна. Убить-то Тота — раз плюнуть, вот так. Эрик мог бы ему трахею передавить и глазом не моргнуть. И при всём при том у Иштвана всё ещё стояк. Боже, что за дурацкая шутка. Изнутри разрывает. Мужчина кричит во весь голос, не в силах вырваться из дубовых объятий. Выбора нет, кроме как смириться. Эрик не стопорится ни на секунду, не замечая или не придавая значения тому, что происходит под ним. Юноша продолжает бесчинства, яростно насаживая на член. Зверь в течке. Армия с тараном. И тут разум Тота меркнет. Он проваливается во тьму и внезапно оказывается вдали от своего дорогого Эрика. Теперь он не мужчина, а просто испуганный мальчик, дрожащий в луже грязи. Грубые руки, вжимающие в землю, принадлежат туркам — тем самым врагам, что некогда захватили его семью. Снова и снова они надругались над телом юного Иштвана, сломали волю и низвели до ничтожества. Превратили в безвольный объект. В дырку, предназначенную лишь для удовлетворения чужой похоти. — Ez túl sok, — умоляет Иштван, дрожа, как добыча в ловушке. — Irgalmazz, kérem, pokolian fáj, nem bírom. Ответа нет. Остается только терпеть. Эрик замедляется, но пауза длится недолго. Всё ещё находясь внутри, он обхватывает пухлые бёдра пана и переворачивает того на спину. Иштван всхлипывает. Он отчаянно не хочет быть здесь, не хочет видеть это прекрасное лицо юнца, нависающее над ним. Но сопротивление невозможно — он измотан до предела, тело сковано невыносимой болью. — Ты сам этого хотел, — снова напоминает Эрик. — И ты знаешь, как это закончить. Да. Кинжал, спрятанный под головой Иштвана. Он лишь кивает — слова не идут ни на одном из известных ему языков. Но вопреки всему мужчина не желает останавливаться. Необходимо ещё мгновение — побыть вот так, в полной беспомощности. Мальчик хватает Тота за ноги и широко раздвигает их. Он врывается в пространство между ними, уже не так яростно, как раньше, но так же сильно и глубоко. Эрик зачарованно смотрит на пана, ловя каждое движение и спазм его тела. Ребёнок, играющий с полумёртвым котом. — Посмотри на меня, — говорит он. — Я единственный, кто может так с тобой обращаться, понимаешь? Ты мой. Иштван изнывает. Он видит, как напряжено бледное лицо Эрика, а глаза подобны грозовым тучам в ночи. Огромная фигура юноши — это безжалостный батальон, штурмующий ворота старой разрушающейся крепости. — Мой, — повторяет Эрик. — Ничей больше, никогда. Мальчик наклоняется для нежного поцелуя и утыкается лицом в изгиб шеи Иштвана. — Не надо, — шепчет Тот. — Иштван. Нет, нет, нет. Эрик не будет говорить так — не в этот трагический момент. Он не посмеет. Пан протестует, качает головой. Но слова всё равно срываются с молодых губ, словно град стрел. — Я люблю тебя. Жестокость, равной которой не сыскать. Иштван ясно чувствует, как кровоточит незажившая рана в сердце. Слезы подступают к глазам, капли катятся по щекам, оставляя влажные следы. Наказание сурово сверх всякой меры — и всё же он должен найти силы вынести это. Но нет. На этот раз всё по-другому. Он контролирует ситуацию и может остановиться, когда захочет. Кинжал. Кисть взлетает вверх, мужчина шарит под подушкой, пока не нащупывает рукоять ножа в кожаном чехле. Он вытаскивает лезвие и приставляет его к горлу Эрика. — Достаточно, — хрипит он, вздрагивая от звука собственного сорванного голоса. Эрик стихает и осторожно отступает. В тот же миг Иштван прижимает остриё ножа вплотную к коже, и на шее остаётся тонкая, едва заметная царапина. Это молчаливый упрёк за боль, которую причинил Эрик. Мальчик даже не моргает. — Полагаю, я это заслужил, — говорит он и вытаскивает член с характерным хлюпающим звуком. Он переводит взгляд вниз, и то, что он видит, заставляет ужаснуться. — Иштван, — окликает Эрик. — У тебя кровь. Иштван знает. Он чувствует этот жгучий жар и липкую кровь, стекающую по бёдрам. Слова застряли в горле — даже если бы он попытался, не смог бы их произнести. Эрик отстраняется, подходит к столу и начинает что‑то лихорадочно искать. Тот, дрожа всем телом, переворачивается на бок, сворачивается и обхватывает себя руками, пытаясь найти хоть крупицу утешения. Матрас прогибается за спиной, и он ощущает холодное прикосновение ткани. — Прости, — говорит Эрик. Его властный тон исчез, теперь он звучит мягко, как будто находится в нейтральной зоне. — Не знал я, что так бывает. — Я сам попросил тебя, — выдыхает Иштван, обретая способность говорить. Он стискивает зубы до скрипа, пока руки Эрика аккуратно перевязывают раны. Ткань повязок кажется шершавой, словно поверхность точильного круга. Каждое прикосновение отзывается — всё его тело теперь одно огромное пульсирующее увечье. — Это не имеет значения. Блять, я сделал тебе больно. По правде говоря, Иштван рад, что мальчик остался наивным и никогда не сталкивался с подобным унижением. — Пей, — говорит ему Эрик и к обкусанным губам мужчины прижимает край кубка. Иштван делает глоток, и прохладная вода скользит по языку и глотке. Он сглатывает, потом выпивает ещё немного. — Хорошо, — Эрик забирает чашку. — Это хорошо, пан. — Возвращаемся к титулам? — спрашивает Тот. — Что случилось с маленькой сучкой? — С этим всё, — мальчик тянется к нему, но зависает, внезапно засомневавшись в правильности сего поступка. Мысль о том, что Тот может оставаться в этом состоянии ещё какое‑то время, вызывает у парнишки глубокое отвращение. По спине пробегает холодок, кожа покрывается мурашками. А Иштван с усилием воли отгоняет страх: рядом не грубиян, не жестокий турок и не похотливый дворянин. Рядом Эрик, его дорогой Эрик. Намерения того чисты, он хочет утешить и помочь. Милый мальчик, который так обожает своего пана. — Ты можешь обнять меня, если хочешь, — Иштван кивает. Теплые руки находят плечи мужчины и нежно поглаживают — совсем не так, как несколько минут назад. Это даже хуже. Иштван зажмуривается, член всё ещё полувозбужден, но мысль об оргазме кажется немыслимой. Юноша устраивается рядом с ним. Пан вздрагивает, когда до бедра касается чужая твёрдость. — Прости, — повторяет Эрик. — Позаботься об этом, — мужчина даёт указания, не оборачиваясь. Он отчётливо чувствует каждое лихорадочное движение Эрика за спиной. Глухой шлепок плоти эхом отдаётся в палатке, за ним следует тихий вздох. По крайней мере, он успел поймать сперму рукой. Они надолго замолкают. К Тоту постепенно возвращается дыхание, сердцебиение замедляется. Маленький зверёк внутри него мёртв. — Ты обрёл то, что хотел? — нарушает тишину Эрик. — Да, парень, — отвечает Иштван. Его слова звучат отстраненно, как будто он говорит за тысячу километров отсюда. — Я тебе признателен. — Не благодари меня. Не за это. И зря я согласился. — Я тебе так сильно противен? — мужчина невесело усмехается. — Не то я сказал, — Эрик прижимается к Тоту. — Просто... Иштван, разве ты не видишь, что это делает с тобой? — Да что ты думаешь, я не знаю? Навидался я кошмаров вдоволь, да только вот — иной раз так и тянет опять в тот омут. Я прекрасно понимаю, что это противоестественно, — к Иштвану возвращается самообладание. — Нет, пан. Это просто ты таков, — сильные руки крепче прижимают к себе. Эрик сплетает их ноги для пущего тепла. Так они и лежат в манящей темноте. Иштван молчит, скованный страхом — ему боязно даже звук издать. Сон затуманивает разум, но он не спешит поддаться ему: во сне его ждут новые ужасы. Возможно, присутствие Эрика прогонит их прочь. И всё же его мальчик — самое страшное, что есть под этим тентом. — Признаться, порой ты меня пугаешь, — бормочет юноша. Он стискивает тело пана, словно пытается выдавить из него всё зло. Но, разумеется, тщетно. Ни одно изгнание нечисти не избавит от проклятия. — Знаю, Эрик, — глухо отвечает Иштван. Тот — воплощение боли и горького сожаления, но в этом есть странная правда: по крайней мере, все эти чувства — его, только его. — Прости меня. Юноша целует Иштвана в затылок, отпуская все грехи. Есть ещё одна вещь, на которую Тот может претендовать: его мальчик, их любовь, их жизни, какими бы они ни были. — Всегда прощаю, мой пан. И время от времени даже это — благодать.