ЛАМАШТУ

Валя никогда не знала материнской ласки. Точнее, она знала её ровно до того мгновения, пока не научилась запоминать. Её первым воспоминанием был запах — смесь прогорклого масла, дешёвых духов и чужого пота. Ей было четыре, когда она впервые поняла, что мать — куртизанка. В их деревне это слово произносили шёпотом, смакуя, будто гнилую сливу. Дом стоял на отшибе, у самой кромки леса, где ветер выл так, будто оплакивал всех, кто осмелился родиться не в любви, а в похоти. Однажды ночью Валя проснулась от крика. Не того, театрального, которым мать встречала клиентов — нет. Это был настоящий, рваный, животный звук. Девочка сползла с лежанки и, ведомая глупым детским любопытством, заглянула в щель между дверью и косяком. Трое мужчин. Она не запомнила лиц — только тени, огромные, как горы, и влажный блеск их спин. Мать лежала на столе, и её тело уже не казалось живым. Просто кусок мяса. Один из них, тот, что был без штанов, обернулся. Увидел Валин глаз. И улыбнулся. Утром мать выгнала её. «Не смотри на меня, тварь», — прошептала она, заматывая синяки тряпьём, и толкнула девочку в грязь за порогом. С тех пор Валя стала призраком в собственной деревне. Дети швыряли камни. Взрослые отворачивались. Дочь шлюхи — значит, такая же. Грязная. Никому не нужная. Единственным другом стал лес. Валя уходила в чащу, собирала ягоды, грибы, иногда попадались коренья. Деревня её ненавидела, а она молилась не Богу — тьме. Каждую ночь она шептала: «Сгори. Сгори дотла, чтобы осталось только пепелище и кости». Ей было шестнадцать, когда её молитва почти исполнилась. Но не так, как она хотела. Это случилось в сухой августовский день. Валя собирала ежевику у старого дуба, когда из папоротника выступила серая тень. Волк. Огромный, с поджатой спиной и глазами, похожими на два болотных огня. Он не рычал. Он просто смотрел. А потом двинулся. Валя побежала. Сердце колотилось где-то в горле, ветки хлестали по лицу. Волк не торопился. Он как будто гнал её. Не нападал, а направлял — туда, откуда она пришла. К деревне. Она вылетела на околицу, хватая ртом воздух, и тут же споткнулась о чью-то ногу. Перед ней стоял староста. Толстый, с вечно мокрыми от пива губами. Позади него — двое мужиков и телега, крытая грязным брезентом. — А, шлюхино отродье, — выдохнул староста с удовлетворением. — Сама пришла. И волков не надо. Она не поняла, что происходит. Попыталась отшатнуться, но кулак старосты встретил её в висок. Мир взорвался искрами. Сквозь звон в ушах она услышала: «Графиня велела свежак. Два мешка зерна за каждую девку». Её за шкирку, как котёнка, швырнули в телегу. Внутри уже сидели. Четыре. Нет, пять девчонок. Младшей было лет десять, она тряслась в углу и грызла костяшки пальцев. Другие — её ровесницы, кто-то старше. У одной всё лицо было в слезах и соплях. У другой — в запёкшейся крови, словно её уже били, чтобы не брыкалась. Телега тронулась. Сквозь щели в брезенте Валя видела, как её ненавистная деревня — с её косыми избами, пьяными мужиками и церковью, где для неё никогда не было места, — медленно исчезает за поворотом. Она не заплакала. Впервые в жизни она почувствовала не страх, а странное, тягучее облегчение. «Пусть подавятся», — подумала она о жителях. И потеряла сознание. Очнулась от холода. Камень. Сырой, скользкий, он пробирался под лохмотья и лизал кожу, как язык мертвеца. Валя открыла глаза. Замок. Настоящий замок, каких ей не доводилось видеть даже в обрывках сказок, которые мать иногда бормотала спьяну. Стены уходили вверх, теряясь во тьме под низкими сводами. Факелы чадили так, что дым щипал глаза. Воздух пах железом, кровью и ещё чем-то сладковато-гнилым, от чего тошнило. Её вытолкнули из телеги вместе с остальными. Двор был полон девушками. Десятки. Сотни? Они двигались как тени — молча, с опущенными головами, в одинаковых серых мешках вместо платьев. Никто не разговаривал. Только звук босых ног по мокрому булыжнику. — Стоять смирно! — рявкнул надзиратель, мужик с лицом, изъеденным оспой. Валя не успела оглядеться. Она просто стояла, пытаясь перестать дрожать, когда кто-то сзади толкнул её в спину. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие… и задела поднос, который мимо проносила другая девушка. Глиняная тарелка упала. Звук разбитой посуды показался громом среди этой гробовой тишины. Надзиратель обернулся. Улыбнулся. У него не хватало трёх передних зубов. — Первый день, а уже убытки, — сказал он с неподдельным весельем. — Баронесса сегодня не в духе. Она будет рада размяться. Её схватили двое. Поволокли по коридору, мимо бесконечных дверей, за которыми кто-то плакал, кто-то стонал, а кто-то молчал так жутко, что хотелось заткнуть уши. Карцер оказался не клеткой. Это был узкий каменный мешок без окон, с земляным полом, пропитанным мочой и кровью. В углу валялись ржавые цепи. Её бросили на пол, и началось. Они не били по лицу — слишком ценный товар для «хозяйки». Они били по спине, по рёбрам, по почкам. Длинными прутьями, похожими на плети, с узлами на концах. Каждый удар выбивал воздух. Валя не кричала. Она научилась молчать ещё в детстве, когда мать запирала её в чулане за то, что она посмела родиться. — Десять! — отсчитывал надзиратель. — Двадцать! На двадцать пятом она потеряла счёт. Мир стал мутным, красным. А потом они ушли, и тьма сомкнулась. — Живая? Голос был тихим, мягким, неожиданно молодым. Валя приоткрыла глаза. Напротив, на такой же грязной соломе, сидела девушка чуть постарше. Русые волосы спутаны, на скуле — синяк в виде отпечатка ладони. Но взгляд спокойный, даже усталый. — Меня зовут Мария, — сказала она. — Ты долго была без сознания. Часа три. — Валя, — прохрипела та, чувствуя, как спина горит огнём. Мария протянула ей тряпицу, смоченную в чём-то кислом. Дрожащими руками Валя прижала её к ранам. — Повезло, — Мария кивнула в сторону двери. — Всего лишь прутья. В прошлый раз, когда девушка уронила кувшин, ей отрезали язык. Хозяйка любит смотреть, как они захлёбываются собственной кровью. Валя замерла. Сердце пропустило удар. — Хозяйка… кто она? — Ты не слышала? — Мария усмехнулась горькой, разбитой усмешкой. — Мы в замке графини. Здесь она делает из нас… кукол. Которые кричат. Она любит крик. Чем громче, тем дольше ты живёшь. Валя попыталась сесть. Спина взвыла, но она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. — Сколько вас? — Сейчас? — Мария задумалась. — Может, двести. Может, триста. Каждую неделю привозят новых. Не каждую неделю кто-то умирает. Некоторые живут годами, если молчат и не попадаются на глаза. Но сегодня… — она понизила голос до шёпота, и в этом шёпоте плескался страх, — сегодня хозяйка была в настроении. — В каком настроении? — В игривом. Она провела утро в подвале с тремя новыми. Те, кто убирался потом, сказали, что стены были в брызгах, а пол пришлось скоблить заступом. — Мария помолчала. — Так что твоя разбитая тарелка пришлась кстати. Ты отвлекла её. Если бы не ты, сегодня утром ещё четверых могло не стать. Валя закрыла глаза. Внутри поднималась тошнота. Но не от ран. От осознания. — Мария… как здесь выжить? Мария подвинулась ближе. Теперь они сидели плечом к плечу на этой вонючей соломе, и единственным источником света была щель под дверью. — Первое. Здесь слушают стены. Каждое слово, каждый шёпот может донестись до ушей надзирателей, а от них — до неё. Говори только когда уверена, что рядом нет лишних ушей. Второе. Не выделяйся. Будь серой, как мы все. Хочешь выжить — будь послушной тварью. Улыбайся, когда велит. Плачь, когда велит. И никогда, слышишь, никогда не показывай, что ты умнее или красивее остальных. Красота здесь — смертный приговор. — Третье, — Мария сжала её руку. Пальцы у неё были холодными, как лёд. — Ночью не ходи. Ни в туалет, ни за водой, ни за чем. После заката в коридорах появляется… оно. Не знаю, что это. Может, собаки. Может, люди. Но те, кто выходил ночью, не возвращались. Утром их находят в колодце. Или не находят вообще. Валя слушала. Внутри неё что-то ломалось, перекраивалось на новый, чудовищный лад. И вдруг — не к месту, не ко времени — перед глазами встала картина. Запах прогорклого масла. Трое мужчин. Мать на столе. И тот улыбающийся глаз, который она высунула в щель. Мать не просто выгнала её потом. Мать стала её избегать. Смотреть сквозь, как на пустое место. А через неделю мать нашли в канаве с перерезанным горлом. Кто убил? Те трое? Другой клиент? Валя не знала. Но помнила главное: в тот последний вечер мать посмотрела на неё и прошептала: «Ты — мой грех. Уйди». Она открыла глаза и посмотрела на Марию. Та ждала, не задавая лишних вопросов. — Я не умру здесь, — сказала Валя очень тихо, почти одними губами. — Я не для того пережила деревню, чтобы сдохнуть в каменном мешке. Мария печально улыбнулась. — Так все говорят. В первый день. Снаружи, за дверью, раздались шаги. Тяжёлые, размеренные. Они приближались. И вместе с ними — сладковато-гнилой запах, который Валя уловила ещё во дворе. Мария побледнела и прижала палец к губам. — Тихо. Она идёт проверять ужин. Замок вздохнул каменной грудью. Где-то глубоко внизу, из подвалов, донёсся приглушённый крик. Длинный, режущий, похожий на предсмертный вопль зайца в капкане. Валя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Деревня не сгорела. Но она была в аду. И этот ад имел имя.