ЛАМАШТУ

Валю разбудил не голос — удар прутом по подошве босой ноги. Резкая, обжигающая боль заставила её подскочить, и в тот же миг спина ответила вспышкой старой раны. — Вставай, шлюхино семя, — проскрипела над ней сгорбленная старуха с лицом, похожим на печёное яблоко. Глаза — белесые, равнодушные. — Будешь жрать. Валя моргнула. Сначала она не поверила. Еда? В этом месте, где воздух пах смертью? Желудок скрутило от голода — она не ела со вчерашнего утра, ещё в лесу. — Поторопись, — бросила старуха, разворачиваясь. — Завтрак — десять минут. Опоздаешь — будешь смотреть, как жрут другие. Валя кое-как поднялась. Спина ныла, но идти можно было. Мария уже стояла у выхода, молча кивнула. В коридоре толпились другие девушки — все в одинаковых серых мешковатых платьях, грубых, как мешковина. Валя заметила, что на ней самой такое же. Переодели, пока была без сознания. Удобно, — подумала она с горечью. Как скот метят. Столовая оказалась огромным каменным подвалом с низким сводом. Длинные столы, деревянные миски, жидкая каша, похожая на клейстер, и кусок чёрствого хлеба. Но для Вали, которая в деревне питалась объедками, это было пиршество. Она ела жадно, обжигаясь, не поднимая глаз. — Смотри, — шепнула Мария, кивнув в угол. — Новичок всегда радуется еде. Через неделю ты будешь блевать от одного её вида. Валя не ответила. Она доела хлеб, вытерла миску коркой и только тогда подняла взгляд. В столовой было около сотни девушек. Тишина. Никто не разговаривал. Только звук ложек по дереву и тяжёлое дыхание. — Работать! — рявкнул надзиратель, когда десять минут истекли. — Старая, забирай своё стадо. Старуху звали Грета. Она вывела их наружу — во внутренний двор. Десять девушек, включая Валю и Марию. Грета ткнула костлявым пальцем в груду огромных, чёрных от грязи ковров. — Чистить. К вечеру чтоб блестели. Если хозяйка увидит пятно — уши отвечу. А вы — руки. Ковры выбивали щётками из жёсткой щетины, скребли ножами, тёрли песком. Пыль стояла столбом, лезла в глаза, в лёгкие. Валя кашляла, но работала. Руки горели, на ладонях вздулись кровавые мозоли. — А вчера здесь одну чистили, — негромко сказала девушка слева, рыжеватая, с веснушками. Её звали Марта. — После подвала. Так она уже не вставала. Просто лежала на ковре и смотрела в небо. А мы вокруг неё ковёр тёрли. — Заткнись, — прошипела Мария. — Стены слушают. Марта замолчала, но её веснушчатое лицо побледнело. После ковров — полы. Огромные каменные залы, коридоры, лестницы. Вёдра с ледяной водой, тряпки, на колени. Валя ползала по плитам, пока колени не превратились в сплошной синяк. Её распределили в восточное крыло — там, где жили сами девушки. Комната оказалась небольшой, но по меркам этого места — почти уютной. Восемь коек, точнее, деревянных нар с тонкими тюфяками, набитыми соломой. Но Валя, коснувшись тюфяка, удивилась: он был мягким. Настоящим. С набивкой из какого-то пушащего материала. — Да, — Мария заметила её удивление. — Кровати удобные. Это единственная милость здесь. Чтобы мы лучше спали и не болели. Хозяйка не любит, когда товар портится. В комнате, кроме Марии, были ещё четыре девушки: тихая Лена с выбитым зубом, постоянно молчавшая Клара, нервная Марта и совсем ребёнок — тринадцатилетняя Зоя, которая всё время кусала губы до крови. Их повели мыться. Валя не поверила, когда увидела общий душ с тёплой водой. Тёплой! Настоящей, парящей, идущей из медных труб. Она стояла под струями, смывая с себя пыль, пот и запёкшуюся кровь, и чувствовала, как тело расслабляется впервые за много дней. Может, здесь не так плохо? — шепнул предательский голос. Она тут же заставила его замолчать, но осадок остался. После душа — час отдыха. Валя лежала на своей удобной кровати, смотрела в серый каменный потолок и вдруг поняла, что хочет пить. Во рту пересохло от пыли и каши. — А где вода? — спросила она у старшей в комнате — Лены, которой было около двадцати. Лена подняла на неё тяжёлые глаза. — На кухне. Но до полуночи можно ходить. После — нет. Ты же слышала про ночь? — Слышала. — Тогда сходи. И мне принеси. Кувшин стоит у входа. Только быстро. Валя накинула серое платье и выскользнула в коридор. Замок ночью жил своей жизнью. Факелы горели не везде, и длинные тени плясали по стенам, как живые. Где-то капала вода. Где-то скрипело дерево. Валя шла быстро, считая повороты. Кухня оказалась огромной. Она нашла кувшин с водой, напилась прямо из него — жадно, захлёбываясь — и взяла второй, чтобы отнести Лене. Она уже вышла в коридор, когда увидела её. Женщина стояла в нише, у стрельчатого окна, залитая лунным светом. Она была высокой . Тёмное платье, облегающее, как вторая кожа, с высоким воротником, расшитым чёрным бисером. Волосы — гладкие, чёрные, падают на плечи тяжёлой волной. Лицо... Валя никогда не видела такой красоты. Точно вырезанное из слоновой кости: острые скулы, тонкие брови, губы, слишком красные для живого человека. И глаза — тёмные, глубокие, без единого проблеска света. Хозяйка, — поняла Валя. Сердце ухнуло в пятки. Графиня уже смотрела на неё. Не двигалась. Просто смотрела, как змея на мышь. Валя вспомнила слова Марии: «Не выделяйся. Будь серой». Она опустила голову, сделала низкий поклон и, не поднимая глаз, двинулась дальше, к своей комнате. Она прошла уже несколько шагов, когда услышала шаги. Мягкие, почти неслышные, но неумолимые. Женщина шла за ней. Валя остановилась. Графиня приблизилась вплотную. От женщины пахло розами и чем-то металлическим, острым. Как от свежей крови. Графиня наклонилась. Валя почувствовала её дыхание на своей шее — холодное, влажное. Женщина втянула носом воздух, медленно, смакуя, провела ноздрёй от ключицы до уха. — Как тебя зовут? — спросила она. Голос низкий, грудной, текучий, как патока. — В-валя, — выдохнула девушка, когда холодные пальцы легли ей под подбородок. — Валя, — повторила графиня, пробуя имя на вкус. Её взгляд скользнул вниз, остановился на груди. Графиня одобрительно хмыкнула. — Ты Чистая. Хорошо. И прежде чем Валя успела понять, что происходит, холодные пальцы скользнули под грубую ткань платья, сжали её грудь. Графиня наклонилась и укусила. Нежно сначала, потом сильнее. Зубы впились в нежную кожу, причиняя острую, пронзительную боль. Валя дёрнулась, но женщина прижала её к стене — силой, которой невозможно было сопротивляться. Графиня кусала снова и снова. Грудь горела, на коже выступала кровь. Валя закусила губу, пытаясь молчать, но когда зубы вцепились в сосок, из горла вырвался сдавленный стон. Женщина отстранилась. Улыбнулась. На её губах была кровь — Валина кровь. Она провела языком по нижней губе, медленно, с наслаждением. — Ты сладкая, — сказала она. — Я запомню это. Её рука снова сжала Валину грудь, заставляя девушку шипеть от боли. Графиня смотрела на свои пальцы, на то, как кровь сочится сквозь серую ткань, и улыбка становилась всё шире. Она схватила Валю за запястье и потащила за собой — вглубь коридора. Но в этот момент из-за поворота выскочил надзиратель, запыхавшийся, с перекошенным от страха лицом. — Госпожа! — выкрикнул он, падая на колени. — Нашли! Беглянка! Та, что сбежала три дня назад, поймали у северной стены! Графиня замерла. Её пальцы на Валином запястье сжались до хруста, потом разжались. Она перевела взгляд с надзирателя на девушку, потом обратно. Глаза сузились. — Жаль, — сказала она тихо. — У нас будет разговор позже, Валя. Она развернула девушку, грубо, как куклу, поправила на ней платье — будто заботливая нянька — и исчезла в темноте вместе с надзирателем. Валя осталась стоять, прижавшись спиной к холодному камню. Грудь пульсировала болью. Она постояла, переводя дыхание. Потом, шатаясь, дошла до кухни, взяла другой кувшин, налила воды. По пути обратно она думала. Странные, пугающие мысли лезли в голову. Она не убила меня. Только укусила. Только взяла немного крови. А взамен — тёплая вода, удобная кровать, еда. В деревне у меня не было ничего. Здесь я сплю на мягком. Здесь я моюсь тёплой водой. Может быть… если за кровь здесь можно есть и спать… может, это не так плохо? Она отогнала эту мысль, но она вернулась. И засела где-то глубоко, как заноза. Ночью, когда все уснули, Мария подсела к Вале. — Я хочу отсюда выбраться, — прошептала она. Её лицо в тусклом свете ночника казалось восковым. — Я нашла лаз. В восточной башне, за бочками. Там стена обвалилась. Можно пролезть. Валя молчала. Внутри неё боролись два голоса. Один — старый, знакомый, из деревни — кричал: «Беги!». Другой, новый, тихий и липкий, нашёптывал: «А зачем? Здесь есть тёплая вода. Еда. Кровать. А там — снова лес, голод и одиночество». — Пойдём сегодня, — настаивала Мария. — Здесь что-то происходит. Ты заметила? Сегодня почти не было стражи. Только Грета и пара надзирателей. Я слышала, как одна девушка сказала, что половину людей забрали на северную стену — там поймали ту беглянку. И ещё... у хозяйки сегодня собрание. Все, кто обычно ходит по коридорам, там. Валя прислушалась к себе. Действительно, в коридоре было непривычно тихо. Ни шагов, ни лязга ключей. — Это наш шанс, — сказала Мария. — Пожалуйста. Валя закрыла глаза. Перед внутренним взором встала мягкая кровать. Тёплая вода. Каша утром. И укусы на груди, которые уже почти перестали болеть. И потом — страх. Тот самый, который она почувствовала, когда графиня сжала её запястье. Не только страх боли. Страх того, что этот тёмный, липкий голос внутри неё становится громче. — Ладно, — сказала она. — Я пойду. Они выскользнули в коридор. Пусто. Даже факелы горели реже обычного. Мария вела её запутанными переходами, мимо кухни, мимо прачечной, вверх по винтовой лестнице. Тишина стояла такая густая, что Вале казалось — она слышит, как бьётся её собственное сердце. — Слишком легко, — прошептала она. — Не каркай, — ответила Мария, но в её голосе тоже была неуверенность. Они дошли до восточной башни. За бочками действительно оказалась дыра в стене — узкая, но можно пролезть. За ней — ночной воздух, звёзды и трава. Валя выползла первой. Ноги коснулись земли. Настоящей земли, не каменных плит. На секунду ей показалось, что всё будет хорошо. — Свобода, — выдохнула Мария, вылезая следом. Они побежали. К лесу. К темноте. Ветки хлестали по лицам, корни путались под ногами. Валя бежала, спотыкаясь, не чувствуя дыхания. И вдруг она упала. Нога попала в яму, лодыжка хрустнула, и острая боль пронзила всё тело. Валя закричала, но крик тут же зажала ладонью. Она попыталась встать — и едва не упала снова. Нога отказывалась держать. — Не могу, — прошептала она, чувствуя, как паника поднимается из груди. — Мария, я не могу быстро. — Можешь, — Мария схватила её под руку, почти потащила. — Давай, давай! Она бежала, хромая, опираясь на Марию. Каждый шаг отзывался болью в лодыжке, каждый шаг замедлял их. Валя чувствовала, как страх Марии передаётся ей — не за себя, за то, что из-за неё их обеих поймают. — Оставь меня, — выдохнула Валя. — Беги одна. — Заткнись, — прошипела Мария и потащила дальше. Они бежали медленнее, но всё равно бежали. Лес становился гуще, темнее. Наконец, силы кончились. Они рухнули под огромным старым дубом, прижались друг к другу, дрожа от холода и страха. — Мы сделали это, — прошептала Мария. Валя не ответила. Она смотрела на звёзды сквозь листву и думала о мягкой кровати. О тёплой воде. О том, что завтра утром её не разбудят ударом прута. Она начала засыпать, когда почувствовала это. Чьё-то дыхание. Горячее, влажное. Кто-то нюхал её лицо. Она открыла глаза. Волк. Серый, огромный, с жёлтыми глазами, горящими в темноте. Тот самый? Или другой? Он стоял в двух шагах, втягивая ноздрями воздух. Валя замерла. Мария спала и не видела. Волк не рычал. Он просто смотрел. А потом — странно, неестественно — развернулся и побежал не в лес, а обратно, к замку. Будто докладывал. Будто уже знал, что за нами придут, — подумала Валя с ледяным спокойствием. Она хотела разбудить Марию, но не успела. Факелы. Крики. Грубые руки, хватающие за волосы, за плечи. Валю волокли по земле, потом по камню. Она не сопротивлялась. Внутри всё онемело. Карцер. Тот самый, где она уже была. Но на этот раз хуже. Их не тронули сразу. Оставили в темноте. На час. На два. Валя не знала, сколько прошло времени. Она сидела голой на ледяном полу, прижавшись к Марии, и ждала. Это было хуже ударов — это медленное, вязкое ожидание, когда страх разрастается, заполняет всё нутро, и ты начинаешь хотеть, чтобы уже пришли и сделали. Где-то далеко — или близко? — Валя услышала короткий крик. Резкий, оборвавшийся на полуслове, будто кто-то зажал рот кричащей рукой. Она узнала этот голос. — Мария? — позвала она шёпотом. Тишина. Через минуту дверь в её камеру открылась. Надзиратель бросил на пол краюху хлеба и кружку воды. — Жри, — сказал он. — Твоя подруга сейчас занята. Валя попыталась выглянуть в коридор, но дверь захлопнулась. Она слышала только глухие, ритмичные удары откуда-то из глубины. И тишину между ними. Потом дверь открылась снова. Вошла графиня. Она была одна. Без надзирателей, без факелов — только лунный свет из узкого окна под потолком. Валя сидела на корточках, голая, дрожащая, прижимая к груди хлеб, который не могла есть. Её лодыжка распухла до размеров яблока, и каждый вдох отзывался болью в рёбрах. Графиня смотрела на неё сверху вниз. В её глазах не было гнева. Было холодное, хищное любопытство. — Ты пыталась сбежать, — сказала она не вопросом, утверждением. — Глупо. Но ожидаемо. Она сделала шаг вперёд, и Валя инстинктивно отшатнулась, ударившись спиной о стену. — Я могла бы наказать тебя, — продолжила графиня, наклоняясь. Её чёрные волосы упали вперёд, касаясь Валиного плеча. — Могла бы отдать тебя в подвал на неделю. Ты бы кричала. Сначала громко, потом тихо. А потом перестала бы вообще. Она провела пальцем по Валиной щеке — холодным, как лёд. — Но я не сделаю этого. Знаешь почему? Валя молчала. Горло пересохло. — Потому что ты интересная, — графиня улыбнулась той же страшной, идеальной улыбкой. — В тебе есть что-то. Не только кровь. Хотя кровь у тебя действительно прекрасная. Она выпрямилась и вдруг... Валя не поверила своим глазам. Графиня села на корточки напротив неё. Уровень глаз. Так обычно разговаривают с равными. Или с теми, кого хотят приручить. — У тебя есть выбор, Валя, — сказала она. — Ты можешь быть как все. Мыть полы, чистить ковры, спать в общей комнате и однажды, когда мне станет скучно, умереть в подвале. Или... — она наклонила голову, — ты можешь быть моей. — Вашей? — голос Вали прозвучал хрипло, чужим. — Моей личной. Ты будешь жить в моём крыле. Есть с моего стола. Спать на шёлке. Никто не посмеет тронуть тебя пальцем. — Графиня протянула руку и сжала Валин подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Взамен ты будешь давать мне то, что у тебя есть. Кровь. Только кровь. Иногда немного. Иногда больше. Но ты будешь жить. Валя смотрела в эти чёрные, бездонные глаза и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Уютная кровать. Тёплая вода. Еда. И теперь — шёлк. Свой стол. — А если я откажусь? — прошептала она. Графиня улыбнулась. Ласково. Почти нежно. — Тогда ты вернёшься в общую комнату. И однажды ночью, когда все уснут... ты просто исчезнешь. Никто не спросит, куда. Никто не вспомнит твоего имени. Она отпустила подбородок и встала. Валя смотрела на неё снизу вверх — маленькая, голая, разбитая. И вдруг, сама не понимая зачем, она произнесла: — Мне здесь нравится. Графиня замерла. Её бровь чуть приподнялась — единственное движение, выдавшее удивление. — Что? — Мне... нравится, — повторила Валя, уже не понимая, врёт она или говорит правду. — Тёплая вода. Кровать. Еда. В деревне у меня не было ничего. А здесь... — она запнулась, — здесь я хотя бы не одна. Тишина повисла в каменном мешке, густая, как смола. Графиня смотрела на неё долго. Очень долго. А потом медленно, одними уголками губ, улыбнулась. Не той страшной, хищной улыбкой — другой. — Ты странная девочка, — сказала она тихо. — Тебе повезло, что у меня сегодня собрание. Она сделала шаг к двери, но на пороге остановилась. Обернулась. Её взгляд скользнул вниз, на Валину распухшую лодыжку. Задержался. — Нога, — коротко бросила графиня. — Завтра придёт лекарь. Не хочу, чтобы моя вещь хромала. Она вышла. Дверь не закрылась — осталась приоткрытой, и Валя увидела, как в коридоре графиня что-то тихо сказала надзирателю. Тот кивнул и куда-то убежал. Через пять минут принесли одеяло. Настоящее, тёплое, шерстяное. Кто-то осторожно перевязал лодыжку. И кружку горячего бульона. Валя сидела в карцере, укутанная в одеяло, пила бульон и не понимала, что чувствует. Страх? Да. Отвращение? Тоже. Но ещё — что-то другое. Что-то тёмное, сладкое и липкое, как кровь на губах графини. Она назвала меня своей вещью, — подумала Валя. — И принесла мне одеяло. Она закрыла глаза. И в темноте, перед сном, подумала: Деревня не сгорела. Но, может быть, я и не хочу, чтобы она горела. Может быть, я хочу, чтобы сгорело что-то другое. Она не знала — что. Но чувствовала: этот пожар уже начался. Где-то глубоко внутри неё. А где-то в глубине замка, в этот самый момент, Мария перестала кричать. И тишина, наступившая после, была страшнее любых звуков.