ЛАМАШТУ

Ночью ей приснилась Мария. Это был не просто сон — это была явь, только мутная, как вода в болоте. Валя видела всё будто со стороны, но чувствовала каждой клеткой. Подвал. Тот самый, куда её не пускали, но о котором все шептались. Каменные стены в подтёках. Сырость, от которой сводило зубы. И Мария — на коленях, голая, с лицом, превратившимся в маску из крови и слёз. Женщина стояла над ней. В чёрном платье, с ног до головы забрызганном алым. Валя хотела закричать, но не могла. Тело не слушалось. Графиня подняла руку. В руке — что-то острое, блестящее. Она ударила раз. Второй. Третий раз Валя уже не смотрела — она смотрела на стену, на трещину в камне, на мокрицу, которая ползла по плинтусу, потому что смотреть на Марию было нельзя. Потом стало тихо. Графиня повернулась. Пошла к Вале. Шаги — мягкие, почти танцующие — отдавались в груди. Она подошла. Наклонилась. И поцеловала Валю в лоб. Губы были тёплыми и липкими от крови. Чужой крови. Мариной крови. — Ты моя, — прошептала женщина. — Не плачь. Она обняла её. Крепко, почти нежно. Гладила по спине, целовала в щёку, в уголок губ, в закрытые веки. От неё пахло железом и розами. И этим сладковатым запахом смерти. — Иди, — сказала графиня и мягко подтолкнула Валю вперёд. — Иди, посмотри. Валя упала. На четвереньки. Руки коснулись чего-то тёплого и липкого. Крови было много. Слишком много. Она подняла голову — и увидела Марию. Ту, что осталось от Марии. Лицо было целым, но глаза смотрели в никуда, и рот был открыт, будто она хотела что-то сказать, но не успела. Валя закричала.И проснулась. Она сидела на кровати, вцепившись в одеяло, и не могла понять — где она, который час, что случилось. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. На лбу выступил холодный пот. В комнате было тихо. Слишком тихо. Она провела рукой по лицу — сухо. Но во рту был привкус чего-то солёного и металлического. Или только показалось? Сон. Это был просто сон. Валя выдохнула. Сжала одеяло в кулаках. Закрыла глаза, открыла — всё та же комната, та же свеча на столе, та же книга, которую она не умеет читать. Но ведь так всё и будет, да? Рано или поздно. Она не знала. Не хотела знать. Откинулась на подушку и долго лежала, глядя в потолок, пока дыхание не выровнялось. Это просто сон. Просто сон. Утром — она не поняла, сколько прошло времени, может, час, может, три — дверь открылась без стука. Графиня вошла, как входит ветер — резко, не спрашивая. Ни слова. Ни «доброе утро», ни «как спалось». Она подошла к кровати, откинула одеяло и наклонилась. Укусила за шею — быстро, деловито, почти не больно. Пила несколько секунд. Потом выпрямилась, облизнула губы и вышла. Даже не взглянув на лицо Вали. Дверь закрылась. Валя лежала, прижав руку к шее, и чувствовала, как кровь сочится сквозь пальцы. И странное, глупое, детское желание — чтобы её кто-то обнял. Погладил по голове. Сказал, что всё будет хорошо. Глупая, — подумала она. — Она же не мать. Она даже не человек. Через час пришли служанки. Помыли её. Снова та же горячая вода, те же равнодушные руки, но сегодня она не сопротивлялась — просто стояла, глядя в стену. Одели в чистое — опять серое, грубое — и отвели обратно в комнату. Её комнату. С кроватью и столом. Валя села на край кровати и уставилась в одну точку. Принесли завтрак. Она не стала есть. Смотрела на тарелку, но внутри была пустота — не голод, а что-то другое, тяжёлое, что заполнило всё пространство. В обед принесли снова. Суп, хлеб, мясо. Валя отодвинула поднос. Горькое лекарство стояло нетронутым. Она даже не взглянула на него. Когда вошла графиня, Валя не подняла головы. Услышала только шорох платья, потом шаги — близко, очень близко. — Ты не пила лекарство, — голос был ровным, но в нём чувствовалось что-то опасное. Как перед грозой. Валя молчала. — Я спросила, почему ты не пила лекарство, — повторила женщина. Холоднее. — Не хотелось, — выдохнула Валя. Графиня села на стул напротив. Скрестила ноги. Смотрела. — В чём дело? Валя не знала, как сказать. Что она бесполезна? Что она тупая, как пробка, и даже книгу открыть не может? Что ночью ей снилась подруга, и теперь она боится закрывать глаза? — Я не умею читать, — сказала она. В комнате повисла тишина. Графиня не двигалась. — Не умеешь читать? — Нет. — Почему отец не учил тебя? Валя помолчала. Внутри поднялось что-то тёплое и горькое одновременно. Отец. Какой отец? Она никогда не знала отца. Мать говорила, что его было трое, и каждый платил по-разному. Иногда хлебом, иногда оплеухами. Она не стала отвечать. Просто натянула одеяло на голову и отвернулась к стене. Слёзы пришли сами. Тихо, без звука. Она боялась, что женщина услышит её всхлипывания, увидит, как дрожат плечи. Боялась, что это вызовет злость. Или смех. Убьёт, — подумала она. — Просто возьмёт и убьёт, как во сне. И никто не узнает. Графиня постояла ещё минуту. Потом развернулась и вышла. Щёлкнул замок. Валя осталась одна. Она лежала и вспоминала. Как однажды, давно, ещё при матери, она пошла в церковь. Ей было лет десять. Дождь лил как из ведра, и она хотела просто зайти, постоять в тепле, может, попросить у Бога того, о чём шептали другие — чтобы мать перестала пить, чтобы в доме появилась еда. Она толкнула дверь. Внутри пахло ладаном и воском. Люди обернулись. — Вон, — сказал священник. Не громко, но так, что слышали все. — Дочерям блудниц не место в доме Господа. Она не ушла сразу. Стояла на пороге, мокрая, грязная, а дети рядом — те, что всегда швыряли камни, — подхватили. «Шлюхино семя! Потаскухина дочка!» Камни полетели в неё. Один попал в лоб — до сих пор шрам. Она побежала. Не оглядываясь. В тот день она впервые поняла, что Бога нет. Или он есть, но ему плевать на таких, как она. Валя свернулась калачиком и заснула в слезах и соплях, как ребёнок. И даже не заметила, как провалилась в темноту. Она проснулась от того, что кто-то гладил её по голове. Пальцы были тёплыми, мягкими, вели от виска к затылку, потом вниз по шее — медленно, успокаивающе. Валя не открывала глаза сразу. Боялась, что это сон. Что сейчас рука исчезнет, и она останется одна в холодной комнате. Но рука не исчезала. Она открыла глаза. Графиня сидела на краю кровати и смотрела на неё. Взгляд был… странным. Не злым. Не голодным. Просто внимательным. — Ты спишь много, — сказала женщина. Валя не ответила. Она просто лежала, глядя на неё, и не двигалась. Не от страха — от того, что внутри всё вдруг стало пустым и ватным. Графиня нахмурилась. Подняла её, поставив на ноги, как куклу. Взяла со стола глиняную миску с лекарством — горьким, противным — и сунула в руки. — Пей. Валя выпила, не поморщившись. Вкус уже не имел значения. Графиня села обратно, закинула ногу на ногу, и вдруг спросила обыденно, будто о погоде: — Глава деревни, тот, кто тебя отдал… он твой отец? — Нет, — сказала Валя. Женщина удивилась — по-настоящему, на секунду глаза расширились. — А кто тогда? Я приказала каждому старосте отдать дочь или сына в залог. Он привёз тебя. Я думала… — Я сирота, — перебила Валя. — Моя мать была… — она запнулась, подбирая слово, — её не стало. Староста просто избавился от меня. Я никому не нужна. По лицу женщины пробежала тень. Злость? Нет, что-то другое. Более тёмное. Она резко наклонилась — так быстро, что Валя не успела отшатнуться. Схватила за плечи, впилась зубами в шею — туда же, где уже были раны. Пить начала жадно, глубоко, будто её мучила жажда много дней. Валя замерла. Считала удары своего сердца. Один. Два. Три. На пятом графиня остановилась. Отстранилась, провела языком по губам. Посмотрела на Валю — и вдруг сказала совсем другим тоном: — Если будешь хорошо себя вести — есть, что дают, пить лекарство и не истерить — я поставлю твою подругу тебе в служанки. Валя моргнула. — Марию? — Её. — Графиня кивнула. — Я заберу её из карцера. Она будет прислуживать тебе. Но только если ты не будешь… — она поморщилась, подбирая слово, — если не будешь доставлять хлопот. Валя молчала. В голове смешалось — надежда, страх, недоверие. Графиня посмотрела на её ногу. — Как нога? — Лучше, — прошептала Валя. — Хорошо. Женщина перевела взгляд выше. На грудь. Задержалась. Облизнула губы — медленно, будто невольно. — После обеда к тебе придёт человек. Он научит тебя читать и писать, — сказала она и встала. — Только переоденься во что-то более подходящее. Она смотрела на грудь Вали. Не отводила глаз. Валя смутилась, прикрылась рукой, но графиня шагнула к ней, отняла руку и начала расстёгивать платье сама. Грубо, но не больно. — Не прячься, — сказала она, стягивая ткань с плеч. Валя попыталась укрыться, сжаться, но женщина не позволила. Графиня смотрела на тело девушки — на синяки, на старые шрамы от прутьев, на свежие укусы на шее. Наклонилась и начала целовать каждый шрам. Осторожно, почти нежно. Губы скользили по ключице, по плечу, ниже. Она мяла грудь Вали — сначала левую, потом правую, — и дыхание её становилось тяжелее. Потом она раздвинула Валины ноги. Посмотрела на лобок — пристально, изучающе. Провела пальцами — один раз, другой. Валя вспомнила мать. Не ту, что умирала в грязи, а ту, что брала её на руки, когда была маленькой. Единственный раз, когда мать её обняла по-настоящему — это было после того, как какой-то мужчина ударил Валю за то, что она слишком громко плакала. Мать обняла её и прошептала: «Никому не верь. Никогда». И слёзы снова потекли — тихие, без звука. Графиня остановилась. Посмотрела на лицо Вали. Убрала руку. Обняла её — резко, крепко, прижала к себе. — Слезами ты меня не остановишь, — сказала она в макушку. — Запомни это. В будущем я не буду с тобой нянчиться. Ты должна быть сильной. Или ты мне не нужна. Валя всхлипнула. И вдруг — странно, необъяснимо — ей стало спокойно. Не хорошо. Не правильно. А просто — тихо. Как будто внутри что-то отпустило. Она перестала плакать. Графиня отстранилась, посмотрела на неё сверху вниз. Её щёки порозовели, дыхание было неровным, зрачки расширены. Она была возбуждена — это было видно, чувствовалось в каждом её движении, в том, как она облизывала губы, как сжимала пальцы. — Одевайся, — сказала она хрипло. — Через полчаса еда. Она ещё раз посмотрела на Валю — долго, жадно — и вышла. Дверь заперлась. Валя осталась одна. Ждала еду . Через 15 минут она провела рукой по груди, по животу, опустила пальцы туда, где только что были пальцы графини. Прикоснулась к себе — осторожно, будто в первый раз. Стыдно. Противно. Но жар снова поднимался откуда-то изнутри. Она разделась полностью. Легла на кровать и просто дышала, трогая себя там, где её целовали, где гладили чужие пальцы. Соски затвердели. Дыхание сбилось. Она сжимала простыню и чувствовала, как тело предаёт её снова и снова. Какая же я, — думала она. — Какая же я… В дверях повернулся ключ. Валя вскочила. Попыталась быстро одеться — но руки дрожали, платье не налезало. Она плюнула, сжалась в комок и натянула одеяло до подбородка. Дверь открылась. Вошла графиня. Без настроения. Лицо холодное, глаза усталые. Она села на стул, посмотрела на Валю. — Рассказывай про деревню, — сказала. Не спросила — приказала. Валя не хотела. Но язык заговорил сам. — Староста… он приходил к матери иногда. Не как другие. Он не платил. Говорил, что «шлюхе — за так». Мать боялась его. А я ненавидела. Однажды он застал меня во дворе. Мне было тринадцать. Он повалил меня в грязь и… — Валя замолчала. — Не успел. Кто-то пришёл. Но после этого он всегда смотрел на меня так, будто… Она не договорила. — А мать? — спросила графиня. Голос был ровным, но Валя заметила, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих подлокотник. — Мать убили, — сказала Валя. — Те трое, что были в ту ночь. Или другие. Я не знаю. Я нашла её в канаве. Горло перерезано. Никто не искал убийц. Сказали — «сама виновата». Она говорила и говорила. Про камни из церкви. Про то, как её запирали в хлеву с козами, потому что «шлюхино отродье должно знать своё место». Про то, как она молилась, чтобы деревня сгорела. Графиня слушала молча. Потом встала. Подошла к Вали. Протянула руку — Валя инстинктивно отшатнулась, но женщина просто приложила ладонь к её лбу. Проверить температуру. — Почему ты прячешься под одеялом? — спросила графиня. — Холодно? И не дожидаясь ответа, резко стянула одеяло. Валя лежала голая. Красная от стыда, но не двигалась. Графиня замерла. Посмотрела на её грудь, на живот, на бёдра. Потом перевела взгляд на лицо. — Почему ты голая? Валя молчала. Женщина нависла над ней, опираясь на руки. Её лицо было совсем близко. Глаза — чёрные, бездонные — вглядывались в Валины. — Я спросила: почему ты голая? Валя открыла рот. Закрыла. Потому что я трогала себя там, где трогали вы, — хотела сказать она. — Потому что мне стыдно. Потому что я хочу, чтобы вы меня обняли. Потому что я ненавижу себя за это. Но вслух она не сказала ничего. Только смотрела в эти чёрные глаза. И продолжала молчать.