ЛАМАШТУ

Валя проснулась не сразу — сначала пришло ощущение чужих рук. Кто-то осторожно, почти равнодушно, мазал её ногу чем-то холодным и вязким. Запах лекарства был резким, непривычным, щекотал нос даже сквозь сон. Мужской голос бормотал что-то неразборчивое, пальцы уверенно втирали мазь в распухшую лодыжку. Она хотела отдёрнуть ногу, сказать что-то, но тело было тяжёлым, словно не её. Сознание на секунду всплыло — увидело склонённую лысеющую голову, грязные ногти — и снова провалилось в темноту. Во второй раз она проснулась резко. Не от боли — от ощущения взгляда. Кто-то стоял рядом и смотрел. Долго. Молча. Валя не сразу открыла глаза, боясь, что это не исчезнет, боясь увидеть над собой чёрную тень. Но когда всё же посмотрела — увидела графиню. Та стояла у кровати, сложив руки на груди, и её тёмные глаза изучали лицо Вали с холодным, почти научным интересом. Ни улыбки. Ни злости. Только любопытство. — Ты спишь как убитая, — сказала женщина. — Даже не знаю, комплимент это или нет. Она не ждала ответа. Повернулась к двери и коротко бросила кому-то за порогом: — Помыть её. Вали подняли грубо, без вопросов. Двое надзирателей — те, что обычно не спускали с неё глаз, — подхватили её под мышки и поволокли по коридору. Нога болела при каждом шаге, но жаловаться было некому. Вода оказалась слишком горячей, почти обжигающей. Её поставили в деревянную бадью и мыли быстро, механически — тёрли мочалкой из жёсткой щетины, поливали из ковша, не спрашивая, больно ли. Руки, которые её мыли, двигались будто перед ними не человек, а вещь, которую нужно очистить от грязи. В какой-то момент это стало страшнее, чем побои — в этой аккуратности не было ни капли человеческого. Её вытерли грубым полотенцем, одели в чистое — на этот раз платье было мягче, не мешковатое, а из тонкой шерсти, серое, но с аккуратными швами — и снова повели. Уже в другую комнату. Дверь за ней закрылась. Валя огляделась. Комната была небольшой, но чистой. Высокое узкое окно под потолком пропускало бледный дневной свет. В углу стояла кровать — настоящая, с деревянной спинкой и толстым матрасом. Рядом — стол, накрытый белой тканью, а на нём… еда. Валя сначала не решалась подойти. Казалось, что это ловушка, что в любой момент дверь распахнётся и её вытащат обратно. Но голод оказался сильнее страха. Она села за стол и начала есть. Мясо — нежное, тающее на языке. Хлеб — свежий, с хрустящей коркой. Овощи, приправленные чем-то пряным. Валя ела быстро, жадно, почти не чувствуя вкуса, только отмечая, что еда слишком нормальная для всего, что с ней происходило. Но среди блюд стояла и другая миска. Маленькая, глиняная. Внутри — тёмная, горькая жидкость, от которой свело язык и неприятно потянуло в горле. Валя поморщилась, но отставила миску в сторону. После еды она легла на кровать. Матрас оказался неожиданно мягким — настолько, что тело расслабилось само, против её воли. Шерстяное одеяло пахло лавандой. Валя закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Она проснулась уже от знакомого ощущения — близости. Графиня была рядом. Сидела на краю кровати и смотрела на неё. В комнате горела только одна свеча, и тени плясали на её лице, делая черты ещё острее, ещё страшнее. — Проснулась, — тихо сказала женщина. Это не было вопросом. Она наклонилась, и Валя почувствовала запах роз и металла. Холодные пальцы скользнули под край платья, легли на обнажённое бедро. Графиня провела ладонью вверх, к животу, потом к груди. Медленно. Смакуя каждое движение. — Я хочу пить, — прошептала она, наклоняясь к шее Вали. Зубы впились в кожу — не так больно, как в первый раз, но острее. Графиня пила. И вместе с этим её дыхание стало тяжелее, прерывистее. Её рука сжала Валину грудь — сильно, почти до боли, пальцы мяли мягкую ткань, гладили, сжимали. Другая рука легла на бедро, скользнула выше, туда, где платье уже не закрывало кожу. И Валя вдруг почувствовала это. Жар. Тянущий, стыдный жар между ног. Тело откликнулось само, без её воли — кровь прилила к низу живота, дыхание сбилось. Ей стало противно. Стыдно. Она хотела оттолкнуть женщину, сжаться, исчезнуть, но тело слушалось плохо — оно лежало, расслабленное, открытое, будто предавало её. Графиня оторвалась от шеи. На её губах была алая полоска. Она посмотрела на лицо Вали — раскрасневшееся, с влажными глазами — и на секунду замерла. — Ты странная, — сказала она, и в голосе не было насмешки. Только констатация. Она выпрямилась, но руку с груди не убрала — продолжала гладить, рассеянно, будто машинально. Другой рукой поправила воротник платья на себе. — Повтори, что ты сказала в карцере, — приказала она. Валя сглотнула. Голос не слушался. — Мне… мне здесь нравится, — прошептала она. Графиня смотрела на неё долго. Очень долго. Потом убрала руку с её груди и встала. — Что с Марией? — спросила Валя. Голос дрожал. — Она в карцере, — ответила женщина равнодушно. — Где и должна быть. Она посмотрела на Валю сверху вниз — высокая, чёрная, недосягаемая. — Ты странный человек, — повторила она. — Большинство здесь молятся о смерти или о побеге. А ты говоришь, что тебе нравится. — Она покачала головой, и в этом жесте мелькнуло что-то похожее на усталость. — Я не собираюсь с тобой нянчиться, запомни. Она наклонилась и натянула одеяло на Валю — резко, небрежно, будто укрывала не человека, а мебель, которую нужно защитить от пыли. — Лекарство, что принесли с едой, выпей, — бросила она уже от двери. — Оно нужно, чтобы ты не заболела. Твоя кровь должна быть чистой. Дверь закрылась. Шаги затихли. Валя лежала, глядя в потолок. Внизу живота ещё пульсировало то чужое, предательское тепло, и ей хотелось выскрести его из себя, вырвать, выжечь. Она ненавидела своё тело за то, что оно откликнулось. Ненавидела женщину за то, что та это видела. Ненавидела себя за то, что не смогла сжать губы, когда её гладили. Она повернулась на бок и заплакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Через час дверь приоткрылась. В комнату скользнула молчаливая служанка — Валя не видела её раньше — поставила на стол поднос с едой и маленькую глиняную миску с той же горькой жидкостью. А рядом… книгу. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы. Валя долго смотрела на неё, потом открыла. Буквы были непонятными, чужими, словно узоры на заборе. Она водила пальцем по строкам, пытаясь хоть что-то понять, но в голове была только пустота. Она не знала ни одной буквы. Никто никогда не учил её читать — зачем дочери куртизанки грамота? Сначала она просто замерла. Потом губы задрожали. Потом слёзы потекли сами — не от боли, не от страха, а от унизительного, острого осознания своей никчёмности. Она тупая. Она даже прочитать не может то, что ей принесли. Она бесполезная. Валя сжала книгу в руках и тихо заплакала — от бессилия, от стыда, от ощущения, что она хуже всех. Даже здесь, в этом аду, она оказывается самой глупой. Горькую жидкость она выпила только потому, что вспомнила слова графини. На вкус было отвратительно — тошнотворно-горькая, с металлическим привкусом. Она зажала нос и проглотила залпом, потом долго сидела, давясь и моргая. Книгу она положила на стол. И больше к ней не прикасалась. Ночью женщина пришла снова. На этот раз всё должно было быть так же. Графиня села на край кровати, наклонилась, начала гладить — грудь, бедро, живот — и её дыхание снова стало тяжёлым, прерывистым. Она склонилась к шее, впилась зубами в то же место, где уже была рана. Валя почувствовала тот же жар между ног. Тот же предательский отклик тела. Но к нему добавилось что-то ещё — комок в горле, который рос и рос, пока не прорвался. Она заплакала. Не громко, не навзрыд — тихо, слезы просто потекли по щекам, без звука. Но их было невозможно не заметить. Графиня остановилась. Она отстранилась, посмотрела на лицо Вали, на влажные дорожки, на дрожащие губы. Потом её взгляд скользнул вниз — на рану от зубов, ещё свежую, с запёкшейся кровью. В её глазах не было ни раздражения, ни сочувствия. Только пустое, холодное недоумение. — Почему ты плачешь? — спросила она. Голос звучал ровно, без намёка на эмоцию. Валя не могла ответить. Она и сама не знала. От страха? От стыда? От того, что тело предаёт её каждую ночь? От всего сразу. Графиня ждала. Не получив ответа, она покачала головой — медленно, будто перед ней был ребёнок, который делает что-то необъяснимое. — Я не собираюсь нянчиться с тобой, — сказала она, повторяя свои же слова. Она укрыла Валю одеялом — тем же резким, небрежным движением — и встала. — Лекарство пьёшь? — спросила на пороге. — Да, — прошептала Валя. — Продолжай. Графиня вышла. Ключ повернулся в замке с громким, окончательным щелчком. Валя осталась одна. Она лежала в темноте, глядя в невидимый потолок, и думала. Если она перестанет мной пользоваться… если моя кровь надоест… если я заболею или просто перестану быть нужной… что тогда? Карцер? Подвал? Смерть? Или хуже — её выкинут обратно. В деревню. К тем, кто называл её шлюхиным отродьем. Она закрыла глаза — и в этот момент всплыли слова матери. Старые, неприятные, которые она раньше не хотела понимать. Мать говорила их пьяная, глядя в стену, будто не дочери, а самой себе. «Человек — это похотливое животное. Ты поймёшь это, когда вырастешь» Валя тогда не поняла. А теперь? Её тело откликалось на прикосновения женщины, которая пила её кровь. Откликалось — и ей было стыдно. Противно. Но факт оставался фактом. Может, мать была права? Валя повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Она не знала, что хуже — боль или это сладкое, тянущее тепло между ног. Она не знала, кто она теперь — жертва или уже часть этого места. Она знала только одно: дверь заперта. И никто не придёт.