ЛАМАШТУ

Она проснулась от того, что не могла дышать. Не потому, что кто-то душил. Просто было слишком жарко. Графиня обнимала её во сне — крепко, по-хозяйски, закинув ногу на Валины бёдра и уткнувшись носом в макушку. Одеяло — тяжёлое, меховое, не то, что в её комнате, — навалилось сверху, как сугроб. Валя попыталась осторожно высвободиться. Потом неосторожно. Потом начала ёрзать — дёргаться, отползать, стягивать с себя одеяло. Женщина проснулась мгновенно. Без этой человеческой тягучести, когда хочется ещё пять минут. Просто — глаза открыты, и взгляд уже холодный. — Что ещё? — спросила она голосом, в котором не было и тени сна. Валя вздрогнула от тона. Не от слов — от того, как они были сказаны. Будто женщина уже устала от неё. Будто каждая её жалоба — лишний гвоздь в крышку гроба. — Жарко, — прошептала Валя. — Вы… вы слишком… одеяло тяжёлое. И вы… вы обнимаете так, что я не могу пошевелиться. — Не можешь пошевелиться? — переспросила графиня. Она приподнялась на локте, и в тусклом свете умирающей свечи Валя увидела её лицо — раздражённое, сжатое, с опущенными уголками губ. — Ты только что ёрзала как уж на сковороде. Что-то ты можешь. — Я проснулась от того, что не могла дышать, — повторила Валя тише. — Я просто хотела… — Что ты хотела? — перебила женщина. Голос стал резче, почти злой. — Воды? Тишины? Свободы? Может, ты хочешь, чтобы я отпустила тебя в лес — погулять, подышать свежим воздухом? Уверена, волки будут рады. Валя замолчала. Горло сжалось. Она не знала, что сказать — каждое слово, казалось, только злило женщину больше. — Ты спишь в моей постели, — продолжила графиня, и голос её стал ниже, опаснее. — Ты ешь мою еду. Ты пьёшь моё лекарство. И ты жалуешься, что тебе жарко? Она вдруг наклонилась, нависла над Валей — чёрные волосы упали вперёд, защекотали лицо. Одна рука легла на талию, пальцы впились в ткань ночной рубашки. — Послушай меня, девочка, — сказала она почти шёпотом. — Если ты хочешь, чтобы твоя подруга дожила до утра, ты будешь есть, будешь пить лекарство и будешь спать там, где я скажу. И если я замечу, что ты снова не доела, или крутишься, или… — она провела пальцем по Валиной щеке, — или просто начнёшь меня бесить, — Мария отправится в подвал. Насовсем. Поняла? — Да, — еле слышно ответила Валя. Слёзы защипали глаза, но она сдержалась. — Почему ты плачешь? — спросила графиня, заметив блеск на ресницах. Её голос вдруг стал другим — не злым, скорее… недоумённым? — Я же не ударила тебя. Не заперла в карцере. Ты в тепле, в безопасности, сыта. Чего тебе ещё надо? Валя не знала, что ответить. Как объяснить, что иногда хочется не просто тепла и еды, а чтобы на тебя смотрели не как на вещь? Чтобы обнимали не как собственность? — Не знаю, — прошептала она. Графиня посмотрела на неё долго. Потом фыркнула — коротко, без насмешки, скорее с усталостью. — Ладно, — сказала она и вдруг резко притянула Валю к себе, зарылась лицом в её волосы. — Спи, — приказала она. — Только без глупостей. Она обняла её — крепко, почти грубо. Одна рука легла на спину, прижимая к груди; другая — на живот, пальцы рассеянно гладили кожу через тонкую ткань. Графиня дышала глубоко и тяжело, как человек, который засыпает, но не даёт себе уснуть. Валя чувствовала каждый её вдох. Тепло, идущее от тела женщины. Пальцы, которые гладили живот, поднялись выше — к груди. Замерли. Сжали — не больно, скорее утверждающе, будто проверяя, что Валя всё ещё здесь. — Не ёрзай, — прошептала женщина уже сквозь сон. — И не смей убегать. Рука на груди расслабилась. Дыхание выровнялось. Графиня заснула. Валя лежала в темноте, прижатая к чужому телу, и не могла пошевелиться. Не от страха — от того, что внутри что-то странным образом… успокоилось. Она закрыла глаза и сама не заметила, как провалилась в сон. Утром её разбудил свет. Огромные окна в комнате графини выходили на восток, и солнце било прямо в глаза, даже сквозь тяжёлые шторы. Валя зажмурилась, перевернулась на другой бок — и наткнулась на пустоту. Женщины рядом не было. Простыня мятая, но холодная. На подушке — вмятина от головы, но недавняя, ещё хранящая тепло. Графиня ушла недавно. Валя посидела на кровати, моргая спросонья. Потом осторожно спустила ноги на пол. Камень был ледяным — она зашипела и встала на цыпочки. Ночная рубашка сползла с плеча, обнажая следы от укусов — синеватые, уже заживающие, но всё ещё заметные. Она провела пальцами по одному из них и почему-то вспомнила, как вчера женщина гладила её по голове. Как укрывала одеялом. Как целовала в лоб. Хватит, — оборвала она себя. — Хватит об этом думать. Она монстр. Ты — еда для неё. И всё. Она вышла в ванную. Вода в кране была тёплой — будто её приготовили заранее, будто кто-то знал, что она проснётся именно в это время. Валя умылась, долго стояла под струёй, глядя на своё отражение в мутной медной поверхности крана. Потом заметила дверь. Ту, что была с другой стороны ванной — напротив входа. Раньше она её не видела. Или видела, но не обращала внимания. Она толкнула дверь. Кабинет. Большая комната с высокими окнами, почти как в спальне, но здесь их было три, и все выходили на разные стороны. Утро заливало всё мягким золотистым светом — стол, полки с книгами, кожаные кресла, карты на стенах. За столом сидела графиня. Перед ней — бумаги, перья, чернильница. Волчица Хельга дремала у ног, положив морду на лапы. Увидев Валю, подняла голову, но не зарычала — только посмотрела жёлтыми глазами и снова опустила морду. Женщина подняла глаза от бумаг — спокойно, без удивления. Будто ждала. — Подойди, — сказала она. Валя подошла, стараясь ступать бесшумно. Босиком, в ночной рубашке, с мокрыми волосами, она чувствовала себя маленькой и глупой. И голой — хотя рубашка была длинной, почти до колен. Графиня протянула руку, схватила её за запястье и притянула к себе — резко, не спрашивая. Валя чуть не упала, упёрлась ладонями в стол, чтобы сохранить равновесие. — Стоять, — приказала женщина и придвинулась ближе. Она взяла Валю за подбородок, повернула её голову набок, оголяя шею. Наклонилась и впилась зубами — привычно, деловито, но сегодня дольше. Пять глотков. Шесть. Валя замерла, считая удары своего сердца. Сегодня графиня не просто пила — она вдыхала запах, прижималась губами к коже, проводила языком между укусами, затягивая ранки, но тут же открывая их снова. Когда она отстранилась, губы у неё были красными. Она провела языком по нижней губе, не отрывая глаз от Валиного лица. — Хорошая, — сказала она. — Твой вкус становится… глубже. Словно вино, которое настаивается. Она вдруг поставила Валю на стол — прямо на бумаги, не обращая внимания на чернильницы и перья. Раздвинула её колени, встала между ними. Одной рукой гладила бедро, другой — рассеянно играла с краем ночной рубашки, поднимая ткань выше. — Почему ты так смотришь? — спросила графиня, наклоняясь ближе. — Боишься? Или… что-то другое? Валя отвела глаза. Её дыхание сбилось. — Не знаю, — прошептала она. — Врёшь, — ответила женщина почти ласково. Её пальцы скользнули под рубашку, легли на голое бедро. — Твоё тело не врёт. Оно хочет. Даже когда ты сама этого не понимаешь. Рука поднялась выше, погладила живот, потом грудь — сжала, помяла, задержалась на соске, который уже затвердел от прикосновения. — Чувствуешь? — спросила графиня, проведя большим пальцем по самому центру. Валя вздрогнула, закусила губу, чтобы не издать звука. — Тебе нравится. И это нормально. — Не нормально, — выдохнула Валя, чувствуя, как жар разливается по низу живота. — Вы… вы пьёте мою кровь. Вы держите меня в клетке. Я должна вас ненавидеть. — А ты меня ненавидишь? — женщина наклонила голову, с интересом разглядывая её лицо. Валя молчала. Она не знала ответа. — Вот и я о том же, — усмехнулась графиня, поцеловав её в шею — нежно, почти обманчиво. — Не путай страх с ненавистью. И не путай желание со стыдом. Она отстранилась, окинула Валю взглядом — с головы до ног, задержавшись на том месте, где рубашка задралась, открывая бёдра. — Сегодня ты едешь со мной на охоту, — сказала она. — Без споров. Одевайся. Валя не собиралась спорить. В охоте не было ничего романтичного. Зимний лес — серый, колючий, неуютный. Снег скрипел под копытами. Ветер задувал за воротник, даже через мех. Графиня посадила Валю перед собой — на луку седла, спиной к себе — и всю дорогу держала её, обхватив руками. Одна рука лежала на животе, пальцы рассеянно гладили через несколько слоёв одежды. Иногда они поднимались выше, к груди, сжимали — небрежно, будто проверяя, что Валя всё ещё здесь. — Замёрзла? — спросила графиня через час. — Немного, — призналась Валя. Женщина прижала её крепче, зарылась носом в волосы. Потом укусила за ухо — легонько, играя. Потом шею — сильнее, почти больно. Затем снова поцеловала — в то же место, влажно, затягивая ранку. — Согреваю, — прошептала она в ответ на недоумённый взгляд Вали. Конь шёл ровно. Волчица бежала рядом, иногда пропадая в сугробах и снова выныривая. Валя смотрела на лес, на снег, на далёкое серое небо и чувствовала странное, подспудное спокойствие. Она не понимала: ей хорошо, потому что рядом эта женщина? Или потому что нет той деревни? --- К вечеру добрались до пустой деревни. Нет, не пустой — мёртвой. Дома стояли с закрытыми ставнями, но нигде не было дыма. Снег на улицах — нетронутый, только лисьи и заячьи следы. И ещё — следы копыт. И человеческие следы. Но недавние? Или нет? Валя не умела разбираться. — Где люди? — спросила Валя, оглядываясь. Её голос прозвучал глухо, придавленно. Графиня спешилась. Протянула руку, помогая Вале спуститься — и не убрала ладонь, когда та уже стояла на земле. Обхватила за талию, притянула к себе. — Их нет, — ответила она. — И не будет. — Почему? — Потому что я решила, что их не будет. Они выбрали дом на отшиве — добротный, с крепкой дверью и печью внутри. Графиня кивнула своим людям — пятерым мужчинам в тяжёлых плащах, — те молча рассыпались по деревне. — Поможешь, — сказала женщина Вале, открывая дверь. — Простыни поменяешь. Печь растопишь. Чтобы к моему приходу было чисто. Внутри дом пах жильём. Недавним, настоящим — квашеной капустой, дымом, старым деревом. На столе стояла кружка, на плите — горшок с остывшей кашей. Кто-то ел здесь сегодня утром. Но людей не было. Валя работала быстро. Трясущимися руками стащила старые простыни — тёплые, с чужого тела, — кинула в угол. Расстелила новые — из запасов графини. Растопила печь — дрова лежали аккуратно у стены, будто приготовленные заранее. Когда пришла женщина, в доме уже было тепло. Графиня оглядела комнату — кровать, стол, печь — и кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Ешь. Она поставила на стол снедь из седельных сумм — хлеб, мясо, сыр, кувшин с вином. Сама села напротив, смотрела, как Валя ест — жадно, почти давясь, потому что не знала, когда будет следующий раз. — Не торопись, — бросила женщина. — Никто не отнимет. Она протянула руку через стол и вытерла пальцем крошку с Валиной губы. Потом облизала этот палец. Медленно. Валя покраснела. Отставила тарелку. — Наелась? — спросила графиня. — Да. — Тогда слушай сюда. Она встала, подошла к окну и задвинула ставни. Плотно. Наглухо. Подошла ко второму окну — то же самое. Третьему. — Ночью ты не выходишь на улицу, — сказала она, не оборачиваясь. — Не открываешь дверь. Не выглядываешь в щель. Даже если услышишь мой голос — не верь. Я постучу особо. Три удара, пауза, два. Запомнила? — Три, потом два, — повторила Валя. — А что… что там? Графиня повернулась к ней. В свете единственной свечи её лицо казалось вырезанным из кости — острое, чужое, прекрасное. — То, что голоднее меня, — сказала она. — То, с чем я договорилась, но договор этот… хрупкий. Поэтому ты сидишь здесь. И не высовываешься. Она подошла к Вале, взяла за подбородок, подняла голову. — Ты поняла? — Да, — прошептала Валя. Графиня поцеловала её. Глубоко, с напором, обхватив затылок рукой. Её язык скользнул между губ, требовательный, влажный. Валя не сопротивлялась — не могла. Тело отключилось, остались только губы и жар, разливающийся по всему телу. Женщина отстранилась, тяжело дыша. — Если вернусь и найду дверь открытой — закую в цепи и оставлю на неделю в подвале. Без еды. Без воды. Поняла? — Поняла, — выдохнула Валя. — Повтори. — Три, потом два. Не открывать. — Умница. Графиня поцеловала её в лоб — коротко, почти по-матерински — и вышла. Дверь закрылась. Засов Валя задвинула сама. Руки дрожали. Она осталась одна. Дом дышал. Старое дерево скрипело, когда ветер дул сильнее. Где-то на чердаке шуршало что-то — мышь? Крыса? Валя не знала. Печь гудела, выкидывая тусклый красный свет. Она села на кровать, поджав ноги. Ей было страшно. Не из-за леса — из-за того, что женщина сказала про «что-то голоднее неё». Про договор. С кем можно договориться в этом лесу? С волками? С чем-то ещё? Она попыталась не думать об этом. Не получилось. Прошёл час. Другой. Свеча догорела, и в комнате стало темно — только красные отсветы из печной дверцы плясали на стенах. Валя лежала, укрывшись одеялом, и смотрела в потолок. Пальцы сами рассеянно гладили одеяло — и вдруг она поняла, что хочет прикосновения. Не того — другого. Того, которое оставляет жар между ног. Которого стыдно хотеть. Она провела ладонью по груди — и замерла, испугавшись себя. Убрала руку. Села. Что со мной происходит? Она ненавидела эту женщину. Или нет? Ненавидела деревню, которая её бросила. Ненавидела мать, которая умерла и оставила её одну. Но графиню? Она пила её кровь. Она угрожала Марии. Она могла убить её в любой момент — просто от скуки. И всё же… Всё же когда женщина обнимала её, Валя чувствовала себя… в безопасности. Странной, извращённой безопасностью, но — факт. — Ты сходишь с ума, — прошептала она в пустоту. — Ты просто сходишь с ума. Она легла обратно. Закрыла глаза. Она не поняла, когда это началось. Сначала ей показалось, что она уснула. Комната стала какой-то… тягучей. Тени — длиннее. Красный свет из печи — ярче. А потом она услышала плач. Не громкий — тихий, всхлипывающий. Детский. Валя села на кровати. Сердце заколотилось где-то в горле. Плач доносился снаружи. Из-за двери. Из-за запертой, задвинутой тяжёлым засовом двери. Она подошла. Прильнула к щели. Никого. Только снег, луна и пустая улица. — Помоги мне, — раздался голос. Тоненький, дрожащий. — Пожалуйста. Открой. Валя отшатнулась. Этот голос она знала. Свой собственный. Тот, каким она плакала в детстве — когда мать выгоняла её из дома, когда дети кидали камни, когда никто, никто, никто не приходил. Она снова прильнула к щели. Маленькая девочка стояла посреди улицы. Лет десяти, не больше. В тоненькой рубашке, босиком по колено в снегу, с распущенными светлыми волосами. Она смотрела прямо на дверь. Своими глазами. Валиными глазами. — Валя, — позвала девочка. — Ты меня помнишь? Это я. Это ты. Валя отшатнулась от двери, как от огня. — Ты не я, — прошептала она. — Ты не настоящая. — А кто тогда настоящий? — спросила девочка. Её голос звучал внутри головы, а не снаружи. — Та, которая позволяла себя бить? Та, которая молилась, чтобы деревня сгорела? Или та, которая лежит в постели с чудовищем и просит, чтобы её обнимали? — Замолчи, — выдохнула Валя, прижимая ладони к ушам. Но голос не замолкал. Он стал ближе. — Посмотри на меня, — попросила девочка. — Пожалуйста. Мне холодно. Я так замёрзла. Ты забыла, каково это — стоять на снегу босиком и знать, что никто не откроет дверь? Валя убрала ладони. Посмотрела в щель. Девочка стояла у самого порога. Её лицо было синим от холода, губы — белыми, глаза — красными от слёз. — Ты же помнишь, — сказала она. — Ты помнишь тот день, когда тебя не пустили в церковь? Как они кидали камни? Как священник сказал, что у Бога нет места для дочерей шлюх? Валя всхлипнула. Слёзы потекли сами — горячие, обжигающие на холодном лице. — Я помню, — прошептала она. — А тот день, когда мать… — девочка запнулась, её голос дрогнул, — когда мать выгнала тебя? Сказала, что ты — её наказание? Что она не хотела тебя рожать? — Прекрати, — попросила Валя. Голос сорвался. — Она умерла, — сказала девочка. — И ты была рада. Ты помнишь? Когда тебе сказали, что мать нашли в канаве, ты… ты выдохнула. Ты почувствовала облегчение. — Я не… — Ты почувствовала, — перебила девочка. — Потому что она тебя мучила. Она была куртизанкой, а ты — её позором. Ты носила её позор, как клеймо. И ты ждала, когда она умрёт. Чтобы ты наконец стала никем. Ничьей дочерью. Ничьим позором. Валя рухнула на колени перед дверью. Рыдания вырывались из груди — громкие, некрасивые, с соплями и хрипом. — Я не хотела, — прошептала она. — Я не хотела, чтобы она умирала. Я просто… я просто хотела, чтобы она меня любила. Хотя бы чуть-чуть. — А она не любила, — ответила девочка. — Никто не любил. Ни мать. Ни священник. Ни эти люди в деревне. Ты всегда была одна. Валя подняла голову. Посмотрела на девочку — на себя маленькую, замёрзшую, покинутую. — Поэтому ты пойдёшь со мной, — сказала девочка вдруг другим голосом. Более взрослым. Более спокойным. — Здесь тебя никто не найдёт. Здесь никто не сделает больно. Она протянула руку — бледную, тонкую, с синими пальцами. — Открой дверь, Валя. Пожалуйста. Я так замёрзла. Валя потянулась к засову. «Три удара, потом два. Не открывай никому». — Но это я, — прошептала Валя, глядя на свою детскую руку. — Это не чужое. «Даже если тебе покажется, что за дверью я — не открывай». — Но это я, — повторила Валя. — Почему я должна бояться себя? Рука легла на засов. Дёрнула. Дверь открылась. Холод ударил в лицо — не зимний, какой-то другой, глубокий, проникающий в кости. Валя шагнула на порог. Девочка улыбнулась. Широко. Слишком широко. — Спасибо, — сказала она. — Я ждала так долго. И её лицо начало меняться. Черты поплыли, как воск на свече. Глаза ввалились, стали чёрными, бездонными. Рот открылся — и оттуда пошёл пар, холодный, гнилостный. Тело вытянулось, руки стали длиннее, тоньше, пальцы — когтями. — Нет, — прошептала Валя, пятясь назад. — Слишком поздно, — ответило существо уже не детским — старым, скрипучим голосом. — Ты открыла. Ты впустила. Оно шагнуло в дом. Валя побежала. Не к двери — к печи, к кочерге, к чему угодно, чем можно ударить. Но существо двигалось быстрее. Оно схватило её за плечо — холод пробил сквозь одежду, сквозь кожу, до костей. Валя закричала.