ЛАМАШТУ

Я проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. Свет — жёлтый, липкий, совсем не зимний — просачивался сквозь щель между шторами и ложился раскалённой полосой на подушку. Я зажмурилась, перевернулась на другой бок, ожидая наткнуться лицом на тепло её тела. Пустота. Простыня остыла до ледяной гладкости. Подушка рядом была нетронутой — без вмятины, без запаха. Она не спала здесь сегодня. Или спала, но ушла настолько рано, что даже воздух не запомнил её. Я села, кутаясь в одеяло. Тишина стояла неестественная, ватная. За окном всё так же валил снег — густой, белый, стирающий очертания мира. Где-то далеко брехала собака, и этот звук казался единственной нитью, связывающей меня с реальностью. Никто не принёс завтрак. Я ждала. Сначала с надеждой, потом с раздражением, потом — с пустотой внутри. Смотрела в потолок, считала трещины на штукатурке, перебирала в голове события последних дней. Она ударила меня. Заперла. Потом мыла. Целовала. Заставила кончить. Сказала «прости». И исчезла. Солнце перевалило за зенит и начало клониться к закату, а она не приходила. Никто не пришёл. Ни еды, ни воды, даже той молчаливой тени, что обычно ставила поднос на пол. Страх поднимался медленно. Сначала — тревога где-то под рёбрами. Потом — холод в ладонях. А когда тени за окном начали удлиняться, меня накрыло ледяной волной: а что, если её больше нет? Те графы. Тот совет. Вдруг они всё-таки нашли виноватого? Вдруг она сейчас лежит где-то в канаве, как моя мать, с раззявленным ртом и перерезанным горлом? Я встала. Ноги дрожали, голова шла кругом — я не ела почти сутки. Натянула на себя то же мятое платье, что было вчера, сверху — шубу, тяжёлую, пахнущую ею. Мех щекотал шею, и от этого становилось немного легче. Я открыла дверь. Коридор был пуст. Длинный, тёмный, с редкими факелами, чадящими на стенах. Ни слуг, ни охраны, ни даже мышиного шороха. Только тишина и эхо моих шагов, слишком громкое, слишком одинокое. Я пошла вперёд. Мимо закрытых дверей, лестничных пролётов, высоких окон, за которыми утопал в снегу чужой город. Я не знала, куда иду. Просто не могла сидеть на месте. В одном из окон мелькнул свет — не факел, тёплый, маслянистый. Маленький дом на отшибе, дымок из трубы. Я подошла ближе, заглянула внутрь. Пять мужчин. Сидели за столом, пили, смеялись. Один запрокинул голову, обнажив шею. Ни одной женщины. Я отвернулась и пошла дальше. Темнота сгущалась, снег хрустел под ногами, ветер забирался за шиворот. Свет фонарей расплывался в мокрых пятнах. Я почти ослепла от этой белой мглы, когда нос уткнулся во что-то твёрдое, но податливое. Я отшатнулась, чуть не упала, но меня схватили за плечо — жёстко, до хруста. — Ты что здесь делаешь? Голос — холодный, резкий, но я узнала его раньше, чем увидела лицо. — Я… — начала я, задыхаясь. — Вы не пришли. Я ждала целый день. Я думала… — Думала? — перебила она. — Что я умерла? Что меня убили? И ты решила меня спасти? Она наклонилась близко-близко, и в темноте я видела только блеск её глаз. От неё пахло вином и чужим табаком. — Ты не знаешь, где я была, — сказала она ровно, но с металлом в голосе. — Ты не знаешь, с кем говорила. А выходишь в ночь одна, в чужом городе. Ты совсем дура или притворяешься? Она подхватила меня на руки легко, будто я была пустой. Я прижалась к ней, обхватив за шею, уткнулась носом в её воротник. Она пахла потом, улицей и чем-то горьким, чужим. — Я волновалась, — прошептала я. — Волновалась, — передразнила она, но в голосе мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Глупая. Она отнесла меня в комнату, поставила на кровать, стащила шубу — быстро, не глядя. Затем села напротив, на стул, и уставилась на меня тяжелым взглядом. — Я не могла прийти, — сказала она. — Графы… Совет… Они решили, что смерти — дело рук ведьм. А так как в моём замке живёт ведьма… — Ядвига? — выдохнула я. — Не называй её по имени, — отрезала она. — И вообще забудь, что видела её. Ты не должна была выходить. Наше пребывание здесь затягивается. Ещё день, может, два. Я не хочу, чтобы кто-то увидел тебе. Это слишком опасно. Она встала, подошла, поцеловала меня — коротко, почти по-хозяйски, просто коснулась губ. И вышла, не обернувшись. Я осталась сидеть на кровати, чувствуя её вкус на губах. И пустоту в груди. Она вернулась через час. Помытая, в чистом платье, с мокрыми волосами, расчёсанными назад. Усталая. Без раздражения — просто выжатая. Стянула через голову платье, не глядя на меня, скользнула под одеяло, натянула край до самого подбородка. — Ложись, — сказала она глухо. Я скользнула рядом. Она притянула меня к себе — крепче, чем обычно, почти до боли, — и поцеловала в макушку. — Ты воняешь дымом, — пробормотала она. — Помоешься утром. И закрыла глаза. Я смотрела на её лицо при свете догорающей свечи — красивое, бледное, с тенями под глазами. Она казалась выточенной из усталости. Я осторожно коснулась губами её скулы. Она не отозвалась. Но пальцы на моей спине сжались крепче. Я провалилась в сон почти сразу. Утром я проснулась от того, что её рука лежала на моей груди — не сжимая, не лаская, просто лежала, как вещь, изучающая другую вещь. Пальцы шевелились сами по себе, бессознательно, пробуя на ощупь мягкость ткани и кожи. Я открыла глаза. Она уже не спала, смотрела на меня в упор. — Что вы делаете? — спросила я. Голос прозвучал хрипло. — Изучаю, — ответила она спокойно. — Ты очень тёплая. И мягкая Она говорила это без намёка на нежность, скорее с отстранённым любопытством. Я не отвела её руку. Она наклонилась и поцеловала меня — долго, глубоко, замедляя время. А когда отстранилась, в глазах её мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать. — Сиди в комнате, — сказала она. — Ни шагу наружу. Она оделась и вышла. Хлопнула дверь. Я снова укрылась с головой, вдыхая запах одеяла, где ещё оставалось её тепло. И провалилась в сон