ЛАМАШТУ

Я не спала. Карета тряслась на ухабах, колёса скрипели, где-то за стенкой храпел возница. А я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Тёмный кожаный потолок с маленькой лампой, которая качалась в такт движению. Женщина спала рядом. Она обнимала меня — крепко, по-хозяйски, закинув руку мне на талию и прижав к себе так, что я чувствовала каждый её вдох. Тёплое дыхание щекотало макушку. Грудь — мягкая, тяжёлая, невероятно тёплая — давила мне в плечо. Я не могла пошевелиться — не потому, что боялась разбудить. Просто не хотела. Я думала о том, что она сделала со мной за эти дни. Ударила. Заперла в карцере. Лишила еды и воды. Потом помыла, накормила, поцеловала. Снова ударила. Снова помыла. И я всё равно лежала здесь, в её руках. И не хотела уходить. Что со мной не так? — подумала я. — Почему я не ненавижу её? Мать говорила: человек — похотливое животное. Я не понимала тогда. Теперь начинаю. Может, я просто сломалась? Может, в карцере отшибло последние мозги? Или я всегда была такой — пустой, готовой полюбить любого, кто просто не будет бить сильно и не каждый день? Смешно. Я люблю её. Ту, которая пьёт мою кровь. Ту, которая угрожает убить мою подругу, если я не буду слушаться. Ту, от чьих рук у меня синяки на рёбрах и следы от укусов на шее. Люблю. Я думала об этом слове. О том, что я готова отдать за него. А что я могу отдать? У меня ничего нет. Ни дома, ни денег, ни даже имени, которое кто-то помнил бы. Только тело. Только кровь. Только эта странная, больная, тянущая привязанность, которая растёт внутри, как сорняк. Я думала о подарке. Что она хочет? Власти — у неё и так полно. Денег — куры не клюют. Крови — у неё сотни девушек в подвале. Чего она хочет от меня? Любви? Сказала же — любви не существует. Или всё-таки существует? И она просто не умеет её принимать? Карета дёрнулась. Женщина заворочалась — я замерла, боясь пошевелиться. Но она не проснулась — только переложила руку с моей талии мне на грудь. Пальцы легли прямо на сердце. Оно билось, как бешеное. Надеюсь, она не чувствует во сне. Я осторожно повернула голову. Посмотрела на неё. Спящая, она выглядела моложе. Не такой страшной. Ресницы длинные, тёмные, лежат на бледных щеках. Губы чуть приоткрыты. Волосы разметались по подушке — чёрные, гладкие, как шёлк. Красивая, — подумала я. — Очень красивая. И очень опасная. Я тихонько поцеловала её в подбородок, потом в уголок губ. Она не проснулась, только выдохнула чуть громче. Что бы ей подарить? — снова подумала я. — Что может сделать её счастливой? Ответа не было. Она проснулась от того, что карета резко повернула. Я почувствовала, как напряглось её тело — мгновенно, как у зверя, который услышал опасность. Глаза открылись — и уже смотрели не сонно, а остро, внимательно. — Ты не спишь, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Не могу, — ответила я. — Тележка трясётся. Она усмехнулась — уголком губ, коротко. — Карета, — поправила она. — Не тележка. — Карета, — повторила я, чувствуя, как слово тает на языке чужим, непривычным звуком. В моей деревне никто не ездил в каретах. Я посмотрела на неё. На её губы — чуть припухшие со сна, на острые скулы, на глаза, которые уже потеряли сонную мягкость и снова стали холодными и пронзительными. Я поцеловала её. Не спросила. Не раздумывала. Просто наклонилась и прижалась губами к её губам. Она не отстранилась. Ответила — спокойно, без спешки, но уверенно. Её рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, слегка потянули — достаточно больно, чтобы у меня перехватило дыхание. Другая рука прижала меня к себе — к груди, к теплу, к запаху роз и чего-то металлического, вкуса крови на её языке. Я скользнула рукой по её плечу, по шее, чувствуя, как под моими пальцами бьётся пульс — ровный, слишком медленный для человека. Она не человек. Но сейчас, в темноте кареты, под мерный стук колёс, она казалась почти живой. — Ты сегодня ласковая, — сказала она, отстранившись. Голос низкий, чуть хриплый, с ноткой удивления. — А вы сегодня не злая, — ответила я, проводя большим пальцем по её скуле. Она снова усмехнулась. И ничего не сказала. Только посмотрела на меня так, что у меня внутри всё перевернулось — сладко и тревожно одновременно. Я проснулась от того, что меня куда-то несли. Тепло. Уют. Какие-то звуки — шаги, скрип двери, голоса. Я не открывала глаза — боялась, что это сон. Где-то вдалеке лаяла собака. Пахло деревом и дымом, и ещё чем-то сладким — корицей, кажется. Меня опустили на что-то мягкое. Подушка. Одеяло. Кто-то — наверное, она — натянул его мне до подбородка, поправил край, коснулся губами моего лба. Я открыла глаза. Комната была пуста. Большая, светлая, с высокими окнами. За окнами — снег. Крупный, густой, он падал белыми хлопьями, залепляя стёкла. Я подошла к окну — босиком, по тёплому полу — и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу была улица. Незнакомая, чужая. Какие-то дома, люди в тёплых плащах, лошади, повозки. Город. Я не была в городе никогда. Где мы? Сколько времени? Который час? Я отошла от окна. Огляделась. Комната была огромной — раза в три больше моей в замке. Кровать под балдахином — синий шёлк, расшитый золотом. Стол, стулья, шкаф, зеркало в полный рост. На стенах — картины. Какие-то люди, пейзажи, охота. Я подошла к кровати, забралась под одеяло — с головой, только нос наружу. Было тепло и спокойно. И очень одиноко. Еду принесли через час. Молодая девушка —незнакомая — поставила поднос на стол, поклонилась и вышла, не проронив ни слова. Я поела не торопясь. Суп, мясо, хлеб. Вкусно. Но без аппетита. Каждый кусок застревал в горле. Я думала о ней. Где она? Что делает? Почему оставила меня одну? Вечером дверь открылась. Она вошла — как всегда, без стука. Уставшая? Нет, скорее сосредоточенная, злая. Глаза красные, под ними тени. Села на край кровати, посмотрела на меня. — Как себя чувствуешь? — спросила. — Хорошо, — сказала я. — А вы? — Плохо, — ответила она. — Эти графы… умирать надо было по одному, а не всем сразу. Теперь Совет думает, что это заговор. Ищут виноватых. — Это вы их убили? — спросила я тихо. Она посмотрела на меня долго, тяжело. Потом ответила: — Не я. Но могла бы. Она наклонилась и укусила меня за шею. Привычно, деловито. Попила немного — меньше, чем обычно. Её язык лизнул ранку — долго, медленно, затягивая, — и я почувствовала знакомое головокружение. Кровь уходит. Тело становится чужим, ватным. Потом она нависла надо мной и начала целовать. Глубоко, требовательно. Её язык скользнул мне в рот — влажный, тёплый, с металлическим привкусом моей собственной крови. Я ответила — неумело, но с какой-то отчаянной искренностью, вцепившись пальцами в её плечи. Её рука легла мне на грудь — сжала, погладила большим пальцем сосок, и я застонала. Громко, сама не ожидая. Она отстранилась. Посмотрела сверху вниз. — Вставай, — сказала она. — Помоешься. Вода была горячей. Почти обжигающей. Она мыла меня сама — мочалкой, мягким мылом, не торопясь. Водила по спине, по плечам, по груди, по животу. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как её руки скользят по моему телу. Ласково. Нежно. Так нежно, что у меня перехватывало дыхание и подкашивались колени. — Завтра, — сказала она, намыливая мои волосы, — ты, скорее всего, будешь спать одна. У меня проблемы. Большие. Надо решать их быстро. Я повернулась к ней. Посмотрела в глаза. В мокром полумраке купальни она казалась почти уязвимой — мокрые волосы прилипли к щекам, с ресниц капала вода. — Не оставляйте меня, — сказала я. — Пожалуйста. Она не ответила. Только сжала губы. Я обняла её — мокрыми руками, прижалась всем телом — грудью к её груди, бёдрами к её бёдрам. Поцеловала — жадно, кусая её нижнюю губу. Она ответила — и я почувствовала, как её рука скользнула вниз, между моих ног. Пальцы — длинные, сильные — нашли клитор сразу, будто знали меня лучше, чем я сама. Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Она гладила меня медленно, круговыми движениями, и каждое прикосновение отдавалось жаром внизу живота. Я вцепилась в её плечи, чтобы не упасть — колени тряслись, по спине текли струйки воды, а может, это был пот. Она остановилась. Посмотрела мне в глаза. Её зрачки были красными — как угли. — Чего ты хочешь? — спросила она, и голос её был низким, хриплым, почти звериным. Я сглотнула. Горло пересохло. — Хочу заниматься любовью, — сказала я. — С вами. Её глаза вспыхнули — буквально, я не придумываю. Стали алыми, как кровь. Я не испугалась — привыкла уже. — Заслужила ли ты мою любовь? — спросила она. Я не была уверена. Вообще не была. — Да, — сказала я твёрдо. Она засмеялась. Коротко, без злости — скорее с досадой, как смеются над глупым ребёнком. — Лжёшь, — сказала она. — Но это мило. Она выключила воду, подняла меня из ванны — легко, как перышко, — закутала в большое пушистое полотенце. Отнесла на кровать. Уложила. Поцеловала в лоб, потом в губы — коротко, почти целомудренно. — Ты плохо себя вела в последнее время, — сказала она, проводя пальцем по моей ключице. — Открыла дверь, когда я запретила. Заставила меня волноваться. Устроила истерику в карете. Нет, Валя. Сегодня не твоя ночь. Я хотела возразить. Сказать, что она сама ударила меня, сама заперла в карцере. Что это она вела себя как чудовище. Но я вспомнила её лицо, когда она подошла ко мне в подвале. Как снимала цепи. Как мыла. Как гладила так нежно, что у меня сердце разрывалось. Она извинилась? Нет. Она просто сделала вид, что ничего не было. Я обиделась. Повернулась к ней спиной. Натянула одеяло на плечо. Сжалась в комок — маленький, колючий, злой. Она не трогала меня. Но я чувствовала её взгляд — тяжёлый, внимательный, прожигающий спину. Потом она обняла меня — осторожно, через одеяло, — и прижалась грудью к моей спине. Через несколько минут её дыхание выровнялось. Она заснула. А я нет. Я лежала, смотрела в стену и злилась. На неё. На себя. На эту дурацкую любовь, которая заставляет меня прощать то, что прощать нельзя. Она ударила меня, — думала я. — Два раза. Заперла в карцере. Не кормила три дня. А я говорю ей, что хочу заниматься любовью. Я сумасшедшая. Я осторожно выскользнула из её объятий — она не проснулась, только нахмурилась во сне, что-то пробормотала. Стянула одеяло на себя — нагло, целиком — и отодвинулась на край кровати. Села, поджав ноги, укуталась в одеяло как в кокон. Тепло. Темно. Только снег за окном и мои мысли. Матрас прогнулся под её весом. Я не обернулась — она села рядом. — Что за поведение? — спросила она. Голос сонный, хриплый, но уже с ноткой раздражения. — Я обиделась, — сказала я в стену. — На что? — На вас. Тишина. Такая плотная, что слышно, как снежинки бьются в стекло. — Валя, — сказала она. — Посмотри на меня. Я не посмотрела. Она взяла меня за плечо — сильно, но не больно, — развернула к себе. Посмотрела в глаза. Её лицо в темноте было бледным, глаза — почти чёрными. — Ты обиделась на то, что я заперла тебя в карцере? — спросила она. — Или на то, что не дала тебе кончить сегодня? — На всё, — сказала я. — На то, что вы вообще со мной так обращаетесь. Она помолчала. Потом поцеловала меня — сначала в ухо, потом в висок, потом в уголок губ. Мягко, почти невесомо. — Успокойся, — сказала она. — Пожалуйста. Я замерла. Пожалуйста. Она сказала «пожалуйста». — Прости, — добавила она, и это слово упало между нами как камень в воду. Она прижала меня к себе — к груди, к теплу, к запаху роз и крови. Я уткнулась лицом в её шею и вдруг поняла, что дрожу. Не от холода Но обида не прошла. Или прошла, но я не хотела сдаваться. Я начала ёрзать. Отодвигаться. Дёргаться — плечом, ногой, всем телом. Не знаю зачем — просто не могла лежать спокойно. Как будто внутри завелся моторчик, который требовал движения, требовал выхода, требовал её. — Хватит, — сказала она тихо. Я не остановилась. Она разозлилась. Я почувствовала, как напряглись её мышцы, как дыхание стало глубже, как пальцы впились мне в бедро. Она перевернула меня на спину — резко, одним движением — и нависла сверху. Её волосы упали мне на лицо, щекоча щёки. — Ты хочешь внимания? — спросила она, и в голосе было что-то первобытное. — Ты его получишь. Я не успела ответить. Она поцеловала меня — жадно, кусая губы, всасывая язык. Её рука скользнула вниз, между моих ног — я уже была мокрой, готовой, и она это почувствовала. — Ах ты… — выдохнула она мне в рот, и в этом выдохе было всё: злость, желание, что-то ещё, чему у меня нет названия. Её пальцы — длинные, сильные, гораздо больше моих — нашли клитор легко, будто играли на инструменте, который знали досконально. Она гладила меня уверенно, ритмично, надавливая именно там, где нужно. — Смотри на меня, — приказала она. Я посмотрела. В её глазах горел красный огонь — не глаза, а два угля. Но я не боялась. Я хотела этого огня. Она опустила голову и укусила меня за шею — не нежно, как обычно, а сильно, до крови. Резкая боль смешалась с удовольствием — и мир поплыл. Я закричала — не от боли, от этого безумного, невыносимого слияния, когда не поймёшь, где кончается боль и начинается наслаждение. Она пила мою кровь, не останавливая движений пальцев внизу. Клитор горел, тело выгибалось, и я чувствовала, как что-то огромное, тугой комок где-то глубоко внутри, нарастает, сжимается, вот-вот взорвётся. — Не останавливайтесь, — прошептала я. — Пожалуйста. Она не остановилась. Она надавила сильнее — и я потеряла реальность. Волна прошла через меня — от пальцев ног до макушки, — и я закричала. Громко, навзрыд, вцепившись в её плечи ногтями. В голове взорвался белый свет. Я ничего не видела, ничего не слышала — только это бесконечное, пульсирующее удовольствие, которое выкручивало меня наизнанку. Я кончала долго. Очень долго. Каждая новая волна накрывала с головой, не давая вынырнуть. Потом — пустота. Тёплая, мягкая, тягучая, как мёд. Я лежала, не в силах пошевелиться, тяжело дышала, и по щекам текли слёзы. Я даже не заметила, когда начала плакать. Она прижала меня к себе — к груди, мягкой, тёплой, — и её пальцы гладили мои волосы, спутанные, мокрые от пота и воды. — Спи, — сказала она. Я заснула — мгновенно, как провалилась в тёплую чёрную яму. Проснулась от того, что кровать скрипнула. Я открыла глаза — она стояла у окна, спиной ко мне. Одевалась. — У вас кровь на спине — сказала я. Голос был хриплым, незнакомым. Она обернулась. Посмотрела на меня — спокойно, без удивления, даже с какой-то усталой нежностью. — Знаю, — ответила она. Она подошла, села на край кровати, провела пальцами по моей щеке. Я заметила её пальцы — длинные, сильные, с аккуратными ногтями. — Это твоя вина — сказала она, и впервые в её голосе проскользнуло что-то уязвимое. — Спи дальше. Она наклонилась и поцеловала меня в щёку — тепло, почти по-матерински. И вышла. Я смотрела на закрытую дверь. Потом на пятно на простыне. Потом в потолок, где плясали блики от уличных фонарей. Она тоже человек, — подумала я. — У неё тоже тело. Которое кровоточит. Которое хочет. Которое устаёт. Которое, возможно, тоже боится. Я никогда не думала об этом раньше. Через пять минут я снова заснула — и мне приснилось, что мы идём по снегу, взявшись за руки, и она смеётся — светло, свободно, как девочка.