Под кожей чеболя

Sine - Truth Inside       Гул мотора BMW затих, оставляя Хёнджина в оглушительной, давящей тишине подземной парковки. Несколько секунд он просто сидел, сжимая пальцами кожаную оплетку руля так сильно, что костяшки побелели. В зеркале заднего вида на него смотрел идеальный наследник: безупречно уложенные волосы, смокинг, сшитый по меркам лучшими портными Сеула, ледяной блеск в глазах.       Чудовищная ложь.       Он резко выскользнул из машины, словно салон внезапно заполнился ядовитым газом. Пальцы с каким-то яростным нетерпением вцепились в пуговицы пиджака, расстегивая его на ходу. Хёнджин запустил пятерню в прическу, безжалостно разрушая труд стилистов, взъерошивая пряди. Ему хотелось содрать с себя эту дорогую ткань, смыть запах парфюма, который ассоциировался с душными залами приемов и фальшивыми улыбками.       Выйдя на улицу, он задрал голову. На фоне ночного неба высилась обычная новостройка — не пентхаус в Каннаме, не родовое поместье Хванов. Просто дом. Его взгляд безошибочно нашел маленькое светящееся окно на десятом этаже. Там, в этой крошечной съемной квартирке, билось единственное сердце, к которому он был привязан не контрактом, а самой жизнью.       «Завтра наступит смерть», — промелькнуло в голове.       Не физическая, нет. Завтра он просто перестанет существовать как человек. Клан победил. Его будущий муж был воплощением мечты любого чеболя: тонкие пальцы искусствоведа, безупречное владение скрипкой, выставки, европейское образование. Красивая, дорогая кукла с фарфоровой кожей, к которой Хёнджин не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Они виделись дважды. Первый раз, когда их выставили друг перед другом, как породистых скакунов. Второй, когда холодная сталь перьевой ручки коснулась бумаги брачного договора. У того омеги были холодные руки. Мертвые.       Хёнджин вошел в подъезд, пальцы сами выбили код на панели — цифры, которые он выучил наизусть за три года тайных побегов.       Родители называли Феликса «щенком без родословной». Для них он был мусором: визажист из стрипклуба, мальчишка с веснушками, который красит танцовщиц и подрабатывает на износ, чтобы отправить каждую вону матери в Пусан. Они не видели того, что видел Хёнджин. Они не знали, какими теплыми бывают его ладони, когда он касается лица Хёнджина после тяжелого дня. Не знали, как искренне он смеется, когда надевает свои «неправильные» юбки поверх брюк, заставляя весь мир катиться к черту.       Лифт медленно полз вверх, и с каждым этажом сердце Хёнджина билось всё тяжелее, отдавая в уши глухими ударами.       «Надо — значит надо».       Эта фраза была выжжена на его подкорке с детства. Но сегодня, в этот последний вечер свободы, «надо» превратилось в яд.       Двери лифта разъехались. Хёнджин почти выбежал в коридор, сокращая расстояние до заветной двери. Он остановился на мгновение, пытаясь выровнять дыхание, но в груди всё горело. Он чувствовал, как за этой тонкой преградой из дешевого металла плачет Феликс. Он знал это так же четко, как ощущал собственную боль.       Хёнджин поднял руку и нажал на звонок. Звук показался ему оглушительным, как выстрел стартового пистолета. Другой рукой он судорожно схватился за узел галстука, дергая его вниз, ослабляя петлю. Эта черная шелковая полоска душила его сильнее, чем все обязательства семьи. Ему нужно было дышать. Ему нужен был Феликс. Прямо сейчас, пока рассвет не превратил его жизнь в ледяную витрину.       Дверь распахнулась так стремительно, будто Феликс всё это время стоял по ту сторону, прижавшись лбом к холодному металлу и считая секунды до неизбежного. Fabbro feat. Angel Falls - Emptiness       Хёнджин замер на пороге, и мир вокруг него окончательно рухнул, превращаясь в серые руины. Перед ним стоял его Феликс. В этой нелепой, растянутой домашней футболке, которая едва прикрывала боксеры, с покрасневшим от долгих слез носом и припухшими веками. Он выглядел до ужаса беззащитным, изломанным и таким... настоящим. Эта домашняя простота била по Хёнджину сильнее, чем ледяной этикет его семьи. В груди так больно сжало, что на мгновение в глазах потемнело — этот омега был идеален в своем горе, и осознание того, что именно Хёнджин стал его причиной, вонзилось под ребра раскаленной иглой.       — Хёнджин?.. — выдохнул Феликс, и этот надтреснутый, дрожащий голос стал последней каплей.       Хван не вошел, он ворвался в тесную прихожую, заполняя собой всё пространство, пахнущее дождем, дорогим табаком и отчаянием. Он не дал Феликсу договорить, не дал отступить ни на шаг. Сильные руки, привыкшие к тяжести фехтовальной шпаги и власти постепенно переходящей ему по наследству, подхватили омегу под бедра, рывком поднимая вверх. Феликс инстинктивно вскрикнул, обхватывая ногами его торс, облаченный в колючую шерсть пиджака, и вцепился пальцами в широкие плечи альфы.       Дверь захлопнулась от резкого удара ногой Хёнджина, отсекая их от мира, где существовали чеболи, брачные контракты и «идеальные» мужья.       Хёнджин целовал его сразу везде, жадно и исступленно, словно пытался впитать Феликса в свои вены, вшить его под кожу, чтобы забрать с собой в ту ледяную пустыню, которая ждала его завтра. Его губы накрывали соленые щеки, опухшие глаза, кончик носа. Он чувствовал вкус слез и едва уловимую пыльцу оставшегося на скулах хайлайтера, те самые золотистые блестки, которые Феликс наносил на лица других, чтобы сделать их красивыми, пока его собственный мир терял краски.       В голове Хёнджина набатом стучали пункты договора. Пункт о верности. Пункт о чистоте репутации. Его новый муж, тот фарфоровый скрипач, тоже был заложником, но правила были беспощадны: никакой «грязи» на стороне. Мысль о том, что завтра он будет обязан касаться другого, делить с ним постель и зачинать наследников, которых потребует клан, ощущалась как медленное гниение заживо.       — Ты... ты же должен быть на репетиции? — прерывисто прошептал Феликс в промежутках между их поцелуями, его горячее дыхание обжигало шею Хёнджина. — Там все... все твои...       — Я сбежал, Ликс, — прохрипел Хёнджин, зарываясь лицом в мягкие светлые волосы, пахнущие чем-то домашним и родным. — Мне плевать. Пусть ищут. На этой свадьбе я — просто чернильное пятно на бумаге. Единственное, что им нужно — моя подпись под их властью. Но сейчас... сейчас я здесь.       Он прижал Феликса к стене прихожей, не опуская его на пол, чувствуя, как мелко дрожит тело омеги. Хёнджин целовал его губы — мягкие, искусанные, пахнущие солью и мелиссой, и это было единственное настоящее, в которое он верил. Маски были сорваны вместе с приличиями. Больше не было смысла прятаться. В этой маленькой прихожей, под тусклым светом лампочки, решалась судьба не наследника империи, а просто мужчины, который умирал от любви к «неправильному» мальчику с теплыми руками.       Хёнджин перехватил Феликса удобнее под бедра, и понёс его в маленькую комнату с кроватью. Он вжимал Феликса в себя, словно пытался физически слиться, уничтожить любое пространство между их телами. Ладони альфы, широкие и горячие, с силой стиснули податливые ягодицы омеги, заставляя того вскрикнуть в самый поцелуй. Этот звук — смесь боли, облегчения и жажды, отозвался внизу живота Хёнджина тягучим, первобытным рывком.       Они ввалились в спальню, едва не задев косяк. В комнате царил полумрак, разрезанный лишь холодными полосами уличных фонарей, пробивающимися сквозь тонкие занавески. Но для Хёнджина сейчас не существовало света. Был только запах Феликса и невыносимая тяжесть собственного костюма, который вдруг стал ощущаться как железная дева.       — Хёнджин, стой... одежда... — прерывисто выдохнул Феликс, когда Хван на секунду отстранился, чтобы глотнуть воздуха. Его голос дрожал, а пальцы судорожно сжимали лацканы дорогого пиджака.       — К чёрту одежду, — прохрипел Хёнджин. Его глаза, обычно спокойные и расчетливые, сейчас потемнели от шторма, который он больше не желал сдерживать.       Он рванул пиджак с плеч, отбрасывая его в сторону с такой яростью, будто это была содранная кожа врага. Следом полетели запонки, тяжелое золото со звонким, сухим стуком ударилось о паркет. В тишине квартиры этот звук прозвучал как лязг разбиваемых кандалов. Хёнджин не стал возиться с пуговицами рубашки. Пальцы просто вцепились в тонкий хлопок и дернули. Ткань затрещала, пуговицы посыпались на пол градом, ударяясь о дерево, как дробь.       Ему было плевать на завтрашнее утро. Плевать на семейного портного, который будет лишь недовольно поджимать губы, глядя на испорченную вещь. Плевать на мать, которая снова начнет лекцию о «достоинстве наследника». Этот смокинг, этот символ его высокого положения и рабства одновременно, сейчас был лишь мусором под ногами. Каждая сорванная нить была маленьким бунтом.       — Ты с ума сошел... — прошептал Феликс, глядя на обнаженную грудь Хёнджина, тяжело вздымающуюся в полумраке. — Это же...       — Это клетка, Ликс, — Хёнджин шагнул к нему, сокращая расстояние до сантиметра. — Всё, что на мне надето — это не я. Я настоящий только здесь. С тобой.       Он вцепился в край растянутой футболки Феликса, но его движения вдруг стали из лихорадочных почти болезненно-аккуратными. Он медленно потянул ткань вверх, обнажая бледную, покрытую мурашками кожу омеги. Когда футболка Феликса полетела вслед за смокингом, Хёнджин на мгновение замер.       Ощущение «колючей проволоки», которая мучила его весь вечер на репетиции, наконец исчезло. Осталась только чистая, первобытная потребность в тактильном контакте.       — Пожалуйста, — выдохнул Феликс, подаваясь навстречу и прижимаясь своей обнаженной грудью к его торсу. — Просто не отпускай меня сегодня. Плевать на то, что будет утром. Пусть его не будет.       Хёнджин обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Утра нет. Есть только эта комната. Только ты и я.       Он снова приник к его губам, но теперь в этом поцелуе не было спешки — только голодное, отчаянное присвоение. Весь лоск чеболя остался в углу вместе с кучей дорогой ткани. Здесь, в тени дешевых занавесок, остался только альфа, который наконец-то смог дышать без боли в грудной клетке.       Хёнджин опустился на колени на край кровати, и это движение не имело ничего общего с покорностью — это было высшее проявление культа. Его пальцы, всё еще подрагивающие от недавней ярости, коснулись краев белья Феликса. Он действовал медленно, почти благоговейно, задевая подушечками пальцев внутреннюю сторону бедер омеги. Кожа там была нежной и пугающе горячей, словно лихорадка Феликса передавалась Хёнджину через одно лишь касание.       Когда последняя преграда упала, Хёнджин на мгновение замер, завороженно глядя на обнаженное тело перед собой. В свете фонарей Феликс казался сотканным из лунного сияния и теней. Хёнджин знал каждый изгиб, каждую родинку, но сейчас, на пороге вечной разлуки, эта красота ощущалась как пытка. Он резко дернул пряжку собственного ремня, металл звякнул, разрезая тишину, и избавился от брюк.       Теперь между ними не осталось ничего. Ни шелка, ни сословий, ни расстояния.       Но вместо того, чтобы поддаться первобытному импульсу, Хёнджин вдруг обессиленно привалился к Феликсу. Он уткнулся лбом в его плечо, тяжело дыша. Отросшие черные пряди Хвана рассыпались, закрывая его лицо, как траурная вуаль. В этой близости был слышен лишь бешеный стук двух сердец, которые отказывались верить в завтрашний день.       Хёнджин чувствовал этот невыносимый контраст: его собственное тело, пылающее от адреналина и желания, и Феликс — хрупкий, всё еще мелко дрожащий от пережитого стресса и выплаканных слез.       — Ликс... — приглушенно позвал Хёнджин, и в этом единственном слове было столько надлома, сколько не выдержала бы ни одна плотина.       Он сделал глубокий, жадный вдох, зарываясь носом в ложбинку между шеей и плечом омеги. Запах Феликса — родная смесь мелиссового чая, легкой пудры и тепла, ударил в голову сильнее любого алкоголя. Хёнджин закрыл глаза, пытаясь «заархивировать» этот аромат, впечатать его в свои легкие, чтобы завтра, стоя у алтаря в окружении сотен чужих людей, он мог дышать этим воспоминанием.       Его ладони начали медленное, почти мучительное путешествие по телу Феликса. Он вел ими по ребрам, очерчивал тонкую талию, ласкал грудь, словно слепой, пытающийся запомнить форму божества. Внутри Хёнджина всё кричало. Ему хотелось выть, содрогаться в рыданиях, как брошенному ребенку, швырять в стены дорогую мебель и проклинать свою фамилию. В этот момент он искренне ненавидел каждую вону на своих счетах, каждую акцию корпорации и всю свою «золотую» родословную.       — Я бы отдал всё... — его голос сорвался на хриплый шепот прямо в кожу Феликса. — Слышишь? Я бы согласился родиться никем. Последним бедняком в этой стране, лишь бы мне позволили просто просыпаться с тобой в этой комнате. Каждый день. До самой смерти.       Феликс судорожно вздохнул, его пальцы несмело коснулись затылка Хёнджина, поглаживая черные волосы.       — Хёнджин-и, посмотри на меня, — тихо попросил он. — Не думай о том, кем ты проснешься завтра. Сегодня ты здесь. Со мной.       Хёнджин поднял голову, и в его глазах, обычно таких властных, Феликс увидел бездонную, черную печаль. Это была тишина перед бурей. Момент, когда боль становится настолько острой, что превращается в чистую, неразбавленную страсть. Больше не было смысла оплакивать будущее. У них осталась только эта ночь, и Хёнджин собирался прожить её так, чтобы она стоила целой жизни.       Хёнджин спускался ниже, и каждое его движение было пропитано почти религиозным трепетом. Для мира чеболей тело Феликса было «неправильным», перегруженным лишними деталями, но для Хвана оно оставалось единственной святыней, в которую он верил.       Он приник губами к плечу Феликса, целуя россыпь мелких веснушек. Каждое золотистое пятнышко на бледной коже, как отдельная звезда в созвездии, которое Хёнджин знал наизусть.       — Они называют это несовершенством... — прохрипел он, обжигая кожу горячим дыханием. — Глупцы. Твои веснушки — это моя личная карта неба. Весь этот холодный, фарфоровый блеск, который они мне навязывают... он мертв. А ты — живой. Ты настоящий.       Хёнджин скользнул поцелуями ниже, к животу, где в полумраке блеснул металл. Когда его влажный, горячий язык коснулся холодной штанги в пупке, Феликс резко выдохнул, поджимая живот. По телу омеги прошла мощная электрическая судорога. Его пальцы, тонкие и дрожащие, отчаянно вплелись в черные волосы Хёнджина, оттягивая голову альфы назад, словно это могло помочь ему не захлебнуться в нахлынувшем удовольствии.       — Хёнджин... ах... — сорвалось с губ Феликса вместе с судорожным вздохом.       Но Хёнджин не останавливался. Он кружил языком вокруг пирсинга, дразня чувствительную кожу, пока его пальцы ласкали соски омеги, заставляя их затвердеть под грубоватым нажимом. Альфа спускался всё ниже, к самому низу живота, ощущая, как лихорадочно пульсирует под его ладонями жизнь.       Одним плавным, собственническим движением Хёнджин закинул бедра Феликса себе на плечи. Теперь омега был полностью открыт, беззащитен и прекрасен в своей наготе. Хёнджин замер над самым пахом, вдыхая концентрированный, едва сладкий аромат — запах мускуса, тепла и чистого возбуждения. Это был запах самого Феликса, который Хван хотел бы запереть в своих легких навсегда.       Его пальцы, смазанные естественной влагой, вошли внутрь омеги — медленно, уверенно, так правильно и привычно, что Феликс закинул голову назад, выстанывая его имя в потолок.       — Да... вот так... — шептал Хёнджин, пока его губы начали оставлять багровые, сочные метки на нежной внутренней стороне бедер. — Ты мой, Ликс. Только мой.       Альфа намеренно игнорировал собственное возбуждение, хотя его член уже болезненно упирался в напряженный живот, требуя разрядки. Сейчас его личное удовольствие не имело значения. Он хотел стать для Феликса всем: воздухом, огнем, разрывающим легкие, единственным ощущением...       Его пухлые губы скользнули по горячей, натянутой коже омежьего члена, который прижался к животу. Хёнджин не брал его в рот, он лишь дразнил, проходясь языком по головке, слизывая прозрачные капли смазки, пока пальцы внутри Феликса продолжали свой уверенный, сводящий с ума ритм. Каждое движение было выверено, каждый поцелуй, как клеймо. Он хотел выжечь эти мгновения на внутренней стороне век Феликса, чтобы даже во сне, даже в разлуке, тот не мог вспомнить ничего, кроме этого тягучего, острого наслаждения.       — Смотри на меня, — потребовал Хёнджин, поднимая взгляд, полный темного, первобытного обожания. — Помни каждое мое касание.       Хёнджин медленно поднялся, скользя телом по телу, пока не оказался на уровне лица Феликса. Каждое движение было пропитано тяжёлой, тягучей нежностью. Он осторожно отвел одну ногу омеги за колено в сторону, полностью раскрывая его для себя, лишая последних границ.       Длинные, аристократично-худые пальцы, которые мгновение назад растягивали податливые мышцы, сменились настойчивым, горячим давлением. Хёнджин замер, когда крупная головка его члена коснулась влажного входа, лишь дразняще терлась, заставляя Феликса судорожно вздрагивать и подаваться навстречу в немом призыве.       — Посмотри на меня, Ликс... — выдохнул Хёнджин, его голос был едва слышным рокотом.       Он накрыл губы Феликса своими полными, заглушая тихий всхлип, и в этот же миг медленно начал входить в его тело. Это было почти болезненно правильно — заполнять пустоту, которая завтра станет вечной в двух сердцах. Феликс широко распахнул глаза, в которых застыли слезы и невыносимое обожание, и вцепился в плечи Хёнджина, когда тот вошел на всю глубину, соединяя их в единое целое.       Свободная ладонь альфы легла на бедро омеги. Хёнджин оглаживал эту медовую кожу, медленно ведя рукой от колена вверх, к самой ягодице. Его пальцы то нежно ласкали, то с силой впивались в плоть, сжимая и пришлепывая, оставляя новые горящие следы на теле Феликса. Этот звук, влажные шлепки и тяжелое дыхание, заполнял комнату, вытесняя из нее мысли о внешнем мире.       Хёнджин начал двигаться. Сначала осторожно, давая Феликсу привыкнуть, но с каждым толчком его ритм становился всё более отчаянным. Это был не просто секс — это был их способ говорить, когда слова уже бессильны.       — Хёнджин... Хёнджин-и... — Феликс метался по подушке, его светлые волосы разметались, а голос срывался на высокие, дрожащие стоны. — Я люблю тебя... Господи, как же я люблю тебя... только ты. Пожалуйста... никогда не забывай это.       Эти признания, чистые и искренние, били Хёнджина сильнее любого удара. Он ускорялся, вбиваясь в омегу так, будто хотел оставить в нем часть своей души. Его движения были жадными, собственническими; он слушал эти стоны, впитывал каждое «люблю», и внутри него всё переворачивалось.       — Я слышу тебя, маленький мой, — прохрипел Хёнджин, зарываясь лицом в изгиб шеи Феликса. — Я всегда буду слышать только тебя. Пусть весь мир оглохнет, но я буду помнить этот голос.       Он двигался вперед и назад, чувствуя, как Феликс сжимается вокруг него, как он плавится от этого жара. В каждом толчке была борьба против времени, против семьи, против самой судьбы. И в этом отчаянном ритме они оба находили ту самую свободу, которую завтра у них отнимут навсегда.       Простыни под их телами давно превратились в измятый, шуршащий хаос, вторящий каждому резкому движению. В воздухе, густом от запаха секса, вибрировало невыносимое напряжение. Темп, заданный Хёнджином, перестал быть просто ритмом, он превратился в лихорадочную гонку со временем. Страсть, доведенная до предела, теперь граничила с физической болью, но эта боль была единственным способом почувствовать, что они всё еще живы, всё еще вместе.       Хёнджин двигался почти исступленно. Он выходил практически полностью, заставляя Феликса судорожно всхлипывать от внезапной пустоты, а затем вновь врывался в него на всю длину. Каждый такой толчок выбивал из груди омеги сдавленный, хриплый стон.       — Хёнджин... пожалуйста... глубже... — умолял Феликс, его голос тонул в звуках их тел.       В ответ Хёнджин перехватил его ноги, закидывая их себе на широкие плечи. Этот маневр позволил ему навалиться сверху всем весом, вбиваясь глубже и под совершенно иным, сокрушительным углом. Когда он прицельно попал по чувствительному центру внутри, Феликс резко выгнулся, его глаза закатились, а пальцы впились в предплечья Хёнджина до синяков. В этот момент внутри омеги действительно взрывались и вновь рождались целые вселенные — яркие, ослепительные вспышки наслаждения, которые заставляли его тело мелко дрожать.       Хёнджин, видя эту реакцию, окончательно потерял контроль. Его нежность сменилась первобытной жаждой обладания. Он опустился ниже, вгрызаясь губами в нежную кожу на шее. Это были не поцелуи — это была маркировка. Он кусал, засасывал кожу до багровых пятен, переходил к ребрам, оставляя там цепочки меток.       — Ты мой... слышишь? — хрипел Хёнджин прямо в горячую плоть. — Завтра они наденут на меня свои цепи, но под кожей... под кожей я навсегда останусь твоим рабом. И ты — мой. Весь, до последнего вздоха.       Эти «тайные метки» были его молчаливым криком протеста. Он метил свою территорию с яростью человека, у которого отбирают единственную ценность. Он знал, что завтра Феликс будет один, и эти синяки станут его единственным осязаемым сокровищем — доказательством того, что эта ночь не была сном.       — Ещё... оставь ещё... — Феликс тянулся к нему, подставляя шею, ребра, ключицы. — Я хочу чувствовать тебя на себе завтра. Весь день... хочу, чтобы всё напоминало тебя.       Хёнджин впился зубами в нежную кожу под ребрами, чувствуя, как Феликс содрогается под ним в очередном экстазе. Это было клеймо владения, поставленное наперекор всем законам клана. Официально он не принадлежал Феликсу, но в этой тесной комнате, в этой шуршащей простынями темноте, Хёнджин выжигал свою правду — кроваво-красную, соленую от слез и единственно верную.       Воздух в комнате стал настолько густым и горячим, что каждый вдох давался с трудом. Темп их движений перешел в ту стадию, когда тела перестают существовать по отдельности, превращаясь в единый, пульсирующий ритм. Это была квинтэссенция отчаяния — жадная, захлебывающаяся близость, где каждый толчок Хёнджина был словно удар сердца, а каждое ответное движение бедер Феликса — его эхом.       Хёнджин чувствовал, как внутри всё натягивается, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. Он входил в Феликса глубоко, до самого предела, ощущая, как омега податливо и самоотверженно принимает его, подстраиваясь под каждый выпад. В этом не было механичности, только чистая, оголенная правда их тел.       Хёнджин наклонился к самому уху Феликса, опаляя его горячим дыханием. Его голос, ставший низким и надтреснутым от возбуждения и подступающих слез, прозвучал как клятва перед богом, в которого он никогда не верил, ведь сам являлся чуть ли не божеством, в рамках корейского общества:       — Я никогда... — он сбился на резкий вдох, вбиваясь в омегу еще сильнее. — Никогда не коснусь его так, как тебя. Слышишь? Даже если я буду делить с ним постель, меня там не будет. Я всегда буду здесь. Ты — мой единственный настоящий омега. Моя единственная жизнь, первая и последняя любовь.       Феликс всхлипнул, закидывая голову назад. Эти слова значили больше, чем любые официальные обеты. Хёнджин накрыл его напряженный член своей широкой, влажной и обжигающе горячей ладонью. Ритмичные движения внутри и умелая стимуляция спереди заставили Феликса задрожать всем телом. Омега забился в его руках, его зрачки расширились, стирая радужку, и с надрывным, сорванным стоном он излился прямо на свой живот и ладонь Хёнджина.       В этот же миг Хёнджин почувствовал, как его собственная выдержка рушится. С коротким, гортанным рыком он вошел в последний раз так глубоко, как только мог, и замер, содрогаясь в мощной разрядке. Он изливался внутрь Феликса отдавая всего себя, наполняя его до краев, словно пытаясь оставить в нем всё то тепло, которое не сможет дарить в открытую.       Хёнджин не стал ждать, пока завяжется узел. Он знал, что Феликс дисциплинированно принимает таблетки, оберегая их обоих от еще более страшных последствий, но сейчас риск был не важен, важна была лишь эта интимная пустота, наступающая после бури. Альфа медленно, почти неохотно вышел из тела омеги, чувствуя, как его семя начинает лениво вытекать из расслабленного и покрасневшего входа, марая измятые простыни.       Хёнджин обессиленно рухнул сверху, не наваливаясь всем весом, а лишь укрывая Феликса собой, как щитом от всего враждебного мира. Он всё еще тяжело дышал, его кожа была влажной и скользкой от пота, а сердце колотилось о ребра так, будто хотело проломить грудную клетку.       — Ты здесь? — прошептал Феликс спустя минуту вечности, едва ворочая языком.       — Я здесь, — ответил Хёнджин, целуя его в висок. — И я никуда не уйду. По крайней мере, пока небо еще темное.       Они лежали в этой тягучей тишине, переплетясь телами. Это было их маленькое, позорное с точки зрения клана, но бесконечно чистое таинство. У них осталось совсем немного времени до того, как синий рассвет заставит Хёнджина снова надеть костюм и маску покорного сына.       Время не просто шло, оно утекало сквозь пальцы, как ледяная вода. Они провели эти часы в зыбком полузабытьи, проваливаясь в тяжелый, тревожный сон и тут же выныривая из него, чтобы судорожно коснуться друг друга. Короткие, невесомые поцелуи в плечо, в макушку, в костяшки пальцев... каждый из них был попыткой задержать мгновение, оставить на коже след, который не сотрет наступающий день.       Когда небо за окном начало неумолимо окрашиваться в сине-оранжевые тона, Хёнджин понял, пора. Этот свет был для него сигналом к казни.       Он сел на край кровати, чувствуя себя стариком. Каждое движение давалось с трудом. Он медленно натягивал носки, глядя в пустоту перед собой, когда почувствовал сзади движение. Теплые руки Феликса обвили его талию, омега прижался со спины, утыкаясь лицом в лопатки Хёнджина. Рубашка альфы всё еще была расстегнута, и холодный утренний воздух из приоткрытого окна кусал кожу, но жар тела Феликса обжигал сильнее.       Хёнджин накрыл ладони омеги своими, переплетая их пальцы. Он чувствовал, как ткань рубашки на спине стремительно намокает — Феликс снова плакал, беззвучно, лишь вздрагивая всем телом. Хван нащупал уцелевшие пуговицы и начал застегивать их дрожащими руками. Нескольких штук не хватало — они так и остались лежать где-то на паркете как немые свидетели их ночного безумия.       — Пожалуйста... — едва слышно прошептал Феликс в его спину, но так и не закончил фразу. Просить было не о чем. Оба знали финал.       Хёнджин обернулся, вставая с кровати, и притянул Феликса к себе для последнего объятия. Омега выглядел потерянным в своей огромной футболке, босоногий и хрупкий. Он больше не хныкал, не просил, просто стоял, пока крупные слезы катились по его бледным щекам, исчезая за воротом.       — Ты навсегда здесь, — Хёнджин прижал ладонь к своей груди, прямо над сердцем. — Слышишь? Что бы ни случилось, кто бы ни стоял рядом со мной у алтаря... там, внутри, только ты.       Слова казались ему жалкими, костлявыми и совершенно недостаточными. Ему было страшно, до дрожи в коленях, выходить в этот мир, где его ждали обязательства, клан и жизнь, лишенная смысла. Ему было до тошноты обидно за Феликса, за то, что он не может дать ему ничего, кроме этой украденной ночи, ничего кроме слов и обещаний не забывать и держать в сердце. Он чувствовал себя предателем, хотя и был такой же жертвой.       Они стояли на пороге, вцепившись друг в друга так, будто от этого зависело вращение Земли. Хёнджин сжимал Феликса, вжимая его в себя, пытаясь запомнить каждую косточку, каждый изгиб. Но сквозняк из подъезда — холодный, чужой, пахнущий бетоном и влажностью, ворвался в их кокон, напоминая, что время вышло.       Хёнджин заставил свои руки разжаться. Это было похоже на то, как отрывают пластырь вместе с живым мясом. Он поцеловал Феликса в лоб, затем в соленые, искусанные губы, вкладывая в этот жест всё то, что не смог произнести словами.       — Прощай, — выдохнул он, прежде чем развернуться.       Хёнджин шел к лифту, и каждый шаг давался ему с боем. Внутри всё кричало:       «Обернись! Вернись к нему! Плевать на всё!»       Но он не обернулся. Он знал, если он посмотрит назад, он уже не сможет уйти.       Дверь квартиры тихо щелкнула, закрываясь.       Феликс остался в оглушительной тишине. Он медленно подошел к зеркалу в прихожей. Из отражения на него смотрел незнакомец: растрепанные светлые волосы, опухшее от слез лицо, на ключицах и шее — темные, багровые пятна, оставленные Хёнджином. Его «тайные сокровища».       Он коснулся пальцами стекла, глядя на свои размазанные слезы. В этот момент пришло окончательное, ледяное осознание: с этого момента он перестал быть любимым человеком. Теперь он лишь тень, скрытая в самом глубоком углу памяти великого чеболя Хван Хёнджина. Тень, у которой нет будущего, а есть только фантомные ожоги от последней ночи где-то на задворках прошлого.

***

Ruelle - War Or Hearts       Зал приемов утопал в холодном блеске хрусталя и аромате тысяч белых роз, которые казались Хёнджину погребальными цветами. Сотни глаз — акционеры, политики, главы конкурирующих кланов, следили за каждым его вдохом. Воздух здесь был стерильным, лишенным жизни, в отличие от той тесной квартирки, где он оставил свою душу несколько часов назад.       Хёнджин стоял у алтаря, облаченный в новый, идеально подогнанный смокинг. Его лицо было непроницаемой маской чеболя — безупречный фарфор, за которым скрывалась выжженная пустыня.       Рядом стоял его жених. Идеальный выбор клана. Хёнджин чувствовал исходящий от него тонкий аромат дорогого парфюма, но этот запах казался ему химическим и чужим. Всё его естество протестовало. Под белоснежной сорочкой, прямо на ребрах, кожу невыносимо жгло. Там, где Феликс оставил свои метки, где он впивался зубами в отчаянии, там всё еще пульсировал живой огонь. Эти фантомные ожоги были единственным, что помогало Хёнджину не упасть в обморок от удушья этой церемонии.       Ведущий произнес заученные слова. Наступил момент, которого так ждал клан Хван.       Хёнджин взял холодную и узкую руку омеги. Пальцы жениха были тонкими и безжизненными, как у статуи. Когда Хван поднес тяжелое золотое кольцо, инкрустированное бриллиантами, его рука на долю секунды дрогнула. Это украшение весило тонну. Это были не узы любви, а клеймо собственности, замок на клетке.       Он медленно надел кольцо на палец партнера под щелчки камер. В зале раздались сдержанные аплодисменты, вспышки камер ослепляли, фиксируя этот триумф бизнеса.       И в этот самый момент Хёнджин почувствовал это.       Его сердце, которое весь день билось рваным, испуганным ритмом, вдруг сделало тяжелый толчок и затихло, а затем начало биться иначе. Оно больше не принадлежало ему. Он закрыл глаза и на мгновение увидел веснушчатое лицо, растрепанные светлые волосы и тусклый свет новостройки. Глубоко внутри, в самой сути его существа, пульс выровнялся, входя в идеальный резонанс с другим сердцем, оставшимся на десятом этаже.       Это был тот самый ритм, о котором слагали легенды — состыковка сердец истинных партнеров. Ритм Феликса. Спокойный, глубокий, согретый мелиссой.       — Поздравляю, Хёнджин-ним, — тихо прошептал его теперь уже законный муж, едва коснувшись его руки в формальном жесте. — Теперь мы связаны. Хёнджин открыл глаза. Он смотрел на своего мужа, но видел лишь пустоту.       — Да, — ответил он голосом, который казался ему чужим. — Связаны.       Он стоял посреди этого триумфа золота и власти, принимая поздравления родителей, которые сияли от гордости. Но Хёнджин знал правду. Пока его тело принимало поздравления и пожимало руки, его сердце, подчиняясь зову истинности, продолжало биться за километры отсюда.       Кольцо на его собственном пальце холодило кожу, но под ребрами, там, где остались синяки от пальцев Феликса, продолжал гореть неугасающий пожар. Он официально стал великим чеболем, мужем и наследником, но внутри он навсегда остался тем парнем, который сбежал с репетиции, чтобы в последний раз по-настоящему подышать.       Церемония продолжалась, но для Хёнджина она закончилась в ту секунду, когда его сердце окончательно выбрало свой ритм. Ритм, который не купишь ни за какие миллионы вон.